Николас Имс 
Короли Жути

Сага – 1

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=39326266
«Короли Жути : роман / Николас Имс»: Азбука, Азбука-Ат тикус; Санкт-Петербург; 2018
ISBN 978-5-389-15820-7
Аннотация

Двадцать лет назад «Сага» гремела на весь обитаемый мир, от Крайнии на западе до Великой Зеленой пучины на востоке. Клэй Пузочес (со щитом Черное Сердце из древесины ходячего дерева), Золотой Гэбриель (с друинским мечом Веленкор, по преданию некогда прорубившим проход между мирами), Матрик Черепобой (с любимыми кинжалами Рокси и Грейси), идеальный убийца Ганелон (к которому в самый нужный момент не пришли на помощь даже соратники, считая, что он заслужил свою кару) и маг Аркандий Муг («великий мастер слова, рьяный борец с черногнилью, рассеянный председатель общества пиротехнических наук Охфордского университета и единственный в мире человек, сохранивший веру в совомедведов после своего восьмого дня рождения») – за подвиги и бесстрашие их прозвали Королями Жути, ведь даже кишащая чудовищами Кромешная Жуть была им нипочем. Но прошли годы, и легендарная банда распалась. И не собралась бы вновь, если бы Роза – дочь Гэбриеля, решившая пойти по стопам отца, – не попала в беду в далекой Кастии, которую осаждает Жуткая орда во главе с Листопадом, одним из последних на свете друинов…
Впервые на русском – ярчайший дебют в жанре героической фэнтези за много лет. «Как будто взяли и скрестили Джорджа Мартина с Терри Пратчеттом» (Buzzfeed Books).

Николас Имс
Короли Жути

Nicholas Eames
KINGS OF THE WYLD
Copyright © 2016 by Nicholas Eames
Map © Tim Paul
All rights reserved

© А. Питчер, перевод, 2018
© Издание на русском языке, оформление.
ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018
Издательство АЗБУКА®

* * *

Маме, которая всегда верила. 
Роуз, которая всегда знала. 
И отцу, который никогда не узнает, как сильно 

Глава 1
Призрак на дороге

Если смотреть только на тень, можно было подумать, что Клэй Купер – настоящий громила. Да он и был покрупнее многих: широкоплечий, с мощной грудью, похожей на бочку, стянутую железными обручами. Нижняя челюсть и подбородок, скрытые кустистой каштановой бородой, очертаниями напоминали лопату, а в огромных руках пивные кружки выглядели чайными чашечками. В лучах закатного солнца тень кралась за ним по пятам неумолимым напоминанием о том, каким Купер был прежде – великим, мрачным и более чем зловещим.
Завершив дневные труды, Клэй брел по утоптанной тропе, которая в Ковердейле считалась трактом, обменивался кивками и скупыми улыбками с такими же трудягами, что торопились попасть домой засветло. Под зеленым плащом стражника скрывалась потертая кожанка, а на перевязи висел старый меч в обшарпанных ножнах. Щит за спиной испещряли глубокие царапины, зарубки и сколы – отметины топоров, стрел и острых когтей. А шлем… тот, что Сержант выдал на прошлой неделе, Клэй потерял, точно так же как и те, что ему вручали и месяц, и два месяца назад, и так на протяжении всех десяти лет, с тех самых пор, как подался в стражники.
Шлем ограничивал обзор, лишал слуха, а вдобавок Клэй выглядел в нем дурак дураком. Нет, Клэй Купер не признавал шлемов.
– Клэй! Эй, Клэй! – окликнул его Пип, тоже в зеленом плаще стражника и с дурацким шлемом под мышкой. – Я только что сменился с южной заставы, – весело объявил он. – А ты откуда?
– С северной.
– Здорово. – Паренек осклабился во весь рот и радостно закивал, будто услышал от Клэя что-то очень интересное. – Ну и чего там?
– Горы.
– Ха! Горы… Ну ты даешь. Скажешь тоже. Эй, а Рик Ярсон видел кентавра. У Тасселевой фермы.
– Да это лось, наверное…
Парнишка недоверчиво покосился на Клэя, словно встреча с лосем была много необычнее встречи с кентавром.
– Ну, не знаю… А ты не хочешь заглянуть в «Королевскую голову»? Пропустим кружечку-другую.
– Нет, мне бы прямиком домой, – сказал Клэй. – Там Джинни ждет, да и…
Он замолчал, не зная, какой бы еще предлог измыслить.
– Ну пойдем, – занудил Пип. – По кружке выпьем – и домой.
Клэй хмыкнул, с прищуром взглянул на солнце и задумался, стоит ли гневить Джинни ради глотка горького эля.
– Хорошо, – наконец согласился он. – Так и быть, выпью кружку. Одну.
Потому что целый день пялиться на север – тяжкий труд.

* * *

В «Королевской голове» уже собралась толпа. Люди, теснившиеся за длинными столами, приходили сюда не только пить, но и обмениваться сплетнями и слухами. Пип протолкался к стойке, а Клэй отыскал местечко подальше от подмостков, за столом в укромном уголке.
Посетители вели обычные разговоры о погоде и о войне. Ни то ни другое не сулило ничего хорошего. Где-то на западе Крайнии разразилось великое, но, судя по шепоткам, позорно проигранное сражение. Жуткая орда наголову разбила двадцатитысячное войско Кастийской республики, подкрепленное несколькими сотнями наемных банд. Уцелевшие бойцы отступили к городу Кастия, где попали в осаду и теперь страдали от голода и хворей, а враги пировали среди трупов на подступах к крепостным стенам. А еще с утра, как назло, подмораживало, хотя осень-то ранняя.
Пип вернулся с двумя кружками и двумя приятелями. Клэй был с ними незнаком, поэтому они назвались, а он тут же забыл, как их зовут. Ну, с виду нормальные ребята, а памяти на имена у него как не было, так и нет.
– А ты правда был в банде? – спросил рыжий паренек с лицом, усеянным веснушками и воспаленными прыщами.
Клэй надолго присосался к кружке, опустил ее на столешницу, посмотрел на Пипа, который смущенно отвел глаза, и наконец кивнул.
Парни переглянулись. Конопатый склонился через стол к Клэю:
– Пип говорит, что вы целых три дня обороняли Хладопламенный Перевал от тысячи ходячих мертвецов.
– По моим подсчетам, от девятисот девяноста девяти, – поправил его Клэй. – Ага, и что?
– А еще он говорит, что вы расправились с Акатуном Пугалищем, – сказал второй юнец; ревностно отращиваемая бороденка топорщилась на щеках редким пушком, над которым посмеялась бы даже старуха.
Клэй снова приложился к кружке, потом помотал головой:
– Не-а, мы его только ранили. Говорят, он к себе в логово уполз, там и сдох. Мирно, во сне.
Парни разочарованно вздохнули, но Пип подтолкнул одного локтем:
– Ты спроси его про осаду Полого Холма!
– Про осаду Полого Холма? – пробормотал Пушок и так широко распахнул глаза, что они стали размером с кругляшки престольных марок. – Погоди, так ведь на Полом Холме… Ой, его ваша банда обороняла?
– «Сага», – изумленно прошептал Конопатый. – Ты из «Саги», что ли?!
– Ну, было дело. Только давно, – сказал Клэй, ковыряя узловатый сучок в столешнице. – Название вроде припоминаю.
– Ух ты! – вздохнул Конопатый.
– Ты шутишь! – воскликнул Пушок.
– Ну прям… ух ты! – снова сказал Конопатый.
– Не, ты шутишь! – повторил Пушок, стараясь перещеголять приятеля в недоверии.
Клэй ничего не ответил, отхлебнул пива и пожал плечами.
– А ты Золотого Гэба знаешь? – спросил Конопатый.
Клэй снова пожал плечами:
– Гэбриеля? Ага, знаю.
– Гэбриеля?! – Пип всплеснул руками, пролив пиво на стол. – Ну ты даешь. Гэбриеля он знает, скажешь тоже.
– А Ганелона? – спросил Пушок. – И Аркандия Муга? И Матрика Черепобоя?
– И этого, как его… – Конопатый сморщился от напряженной работы мысли, что его ничуть не украсило: ну и рожа, противная, как грозовая туча на свадебном гулянье. – Ну, кого мы забыли?
– Клэя Купера.
Пушок задумчиво почесал редкую поросль на подбородке.
– Точно, Клэя Купера… Ой… – сконфуженно выдохнул он.
Немного погодя дошло и до Конопатого. Он шлепнул ладонью по бледному веснушчатому лбу и расхохотался:
– О боги, какой же я болван!
«Богам это давно известно», – подумал Клэй.
Пип решил, что пришла пора вмешаться и разрядить напряженную обстановку:
– Клэй, а расскажи что-нибудь интересное, а? Как вы в Охфорде с некромантом разобрались. Или как вы принцессу спасали из… из этого… ой, ну помнишь, ты же говорил…
«Вспомнить бы еще эту принцессу», – удрученно подумал Клэй. Принцесс они спасли немерено, да и некромантов порешили не меньше десятка. Кто ж этому счет ведет? Да и какая разница… Нет, попусту языком трепать неохота. Даже размышлять муторно, он ведь давным-давно похоронил все эти воспоминания поглубже и изо всех сил старался забыть, где выкопал могилку.
Он допил пиво.
– Ну пока, малец. Я же предупреждал, одну кружку – и все. – Он вручил Пипу пару медяков за выпитое и попрощался – надеясь, что навсегда, – с Конопатым и Пушком.
Протолкавшись к двери, Клэй вышел в прохладную вечернюю тишину и глубоко вздохнул. Спина ныла – сам виноват, нечего было сутулиться за столом. Клэй потянулся, размял шею и взглянул в небо, где загорались первые звезды.
А ведь было время, когда при виде ночного неба он ощущал себя никчемной букашкой, поэтому и отправился искать славы, решив, что в один прекрасный день поглядит на бессчетные россыпи звезд и не устрашится их величия. Не сработало. Немного погодя Клэй отвел взгляд от темнеющего небосклона и отправился домой.
У западной заставы он перекинулся парой слов со стражниками. Те полюбопытствовали, слыхал ли он о кентавре у Тасселевой фермы и что он думает о сражении на западе. Бедолагам в осажденной Кастии наверняка приходится худо. Да и вообще, дурное дело. Гиблое.
Он шел по тропке, осторожно ступая, стараясь не подвернуть ногу на кочках. В высокой траве стрекотали сверчки, ветер шумел в кронах деревьев, будто океанский прибой. Остановившись у придорожного святилища Летнего короля, Клэй швырнул тусклый медяк к ногам изваяния, отошел на пару шагов, вернулся и бросил еще одну монетку. Здесь, вдали от города, уже сгустились сумерки, и снова захотелось взглянуть в небо.
«Лучше под ноги смотри, – строго велел он себе, – а прошлое ворошить незачем. У тебя, Клэй Купер, сейчас есть то, чего ты сам хотел: жена, дочка, простое житье… Честная жизнь. Спокойная…»
Ну, тут старый приятель Гэбриель только фыркнул бы насмешливо: «Честная жизнь? Честно жить – скукотища, а спокойно жить – та еще тягомотина». А сам, между прочим, семьей обзавелся гораздо раньше Клэя. И дочурка у него сейчас уже совсем взрослая.
Однако образ Гэба так и маячил перед глазами. Вот он, Гэбриель, молодой, дерзкий, блистательный, с презрительной усмешкой заявляет: «Эх, а ведь когда-то мы были великанами… На весь свет прославились. А теперь…»
– А теперь мы старперы, – пробормотал Клэй в темноту.
Ну и что с того? Встречал он настоящих великанов, мудаки они все.
Призрак Гэбриеля неотвязно следовал за Клэем до самого дома – с лукавой ухмылкой скользил вдоль дороги, приветливо махал рукой, сидя на соседском заборе, скорчился нищим бродяжкой на крыльце у порога… Только этот Гэбриель не был ни молодым, ни дерзким, а блистал, как трухлявая доска со ржавым гвоздем. В общем, выглядел хуже некуда. Заметив Клэя, он встал и улыбнулся грустно-грустно, самой печальной улыбкой на свете.
Призрак окликнул Клэя по имени – голос звучал так же естественно, как стрекот сверчков и завывания ветра в кронах. А потом робкая улыбка исчезла, и Гэбриель – живой, настоящий Гэбриель, а вовсе никакой не призрак – припал к плечу Клэя и застонал, цепляясь за руку, будто мальчишка, напуганный темнотой:
– Клэй… умоляю… помоги.

Глава 2
Роза

Когда Гэбриель успокоился, они вошли в дом. Джинни, поджав губы, стояла у плиты. Гриф завилял куцым хвостом, подскочил к Клэю, быстро обнюхал хозяина и принялся изучать Гэбову ногу, будто обоссанное деревце, – ну, воняло от нее не меньше.
Видно было, что старому приятелю худо. Спутанная копна волос, нечесаная борода, одежда – грязные лохмотья, из продырявленных сапог выглядывали чумазые пальцы, как уличные мальчишки из подворотни. Руки нервно подергивались, пальцы дрожали, скрючивались, теребили край рубахи. Но хуже всего – глаза на изможденном лице: впалые, взгляд затравленный, словно Гэбриеля окружало то, чего видеть не хочется.
– Отвяжись, Гриф, – сказал Клэй.
Услышав свою кличку, пес влажно блеснул глазами, высунул розовый язык и радостно вскинул мохнатую черную морду. От беспородного пса никакого толку не было – разве что дочиста вылижет плошку, и на том спасибо. Он не умел ни присматривать за овцами, ни поднять рябчика, а если б в дом забрались грабители, он бы им принес тапки. Зато Клэй всякий раз улыбался, глядя на несуразного песика (умора, да и только), а это дорогого стоило.
– Гэбриель, – наконец произнесла Джинни, но не двинулась с места, не подошла обнять и даже не улыбнулась. Она никогда особо не привечала Гэба – наверное, потому, что обвиняла его во всех дурных привычках (безудержное пьянство, любовь к азартным играм, драки), от которых за десять лет все-таки отучила мужа, ну и во всем остальном (чавкать во время еды, не мыть руки, а то и придушить кого невзначай), с чем боролась до сих пор.
Вдобавок, с тех пор как Гэба бросила жена, он изредка наведывался к Клэю и всякий раз приходил с очередным умопомрачительным замыслом: мол, надо снова собрать банду и отправиться на поиски великой славы, несметных сокровищ и отчаянных приключений. То где-то на юге какой-то герцог нещадно обирает города, то в Унылом Бору завелась стая волков-ходоков, то старушке в глухом углу надо принести в дом белье со двора, а помощи ни от кого не дождешься – ну, кроме «Саги», конечно.
Клэй, ясное дело, отказывался – и не потому, что Джинни ерепенилась, а потому, что понимал: Гэбриель жаждет того, чего больше не вернешь, будто старик, живущий воспоминаниями о золотой молодости. И не будто, а именно что старик. А Клэй твердо усвоил, что так в жизни не бывает. Жизнь не замыкается кольцом, движется не кругом, а по дуге, неизбежной, как путь солнца по небосводу, – сначала яркий восход, потом сияющий зенит славы, и с него-то и начинается неуклонное падение.
Клэй поморгал, разгоняя мельтешение мыслей в голове. Жаль, что он не умеет их облекать в слова, а то как толкнул бы речугу, так все сразу бы и поняли, какой он умный. Нет, он стоял дурак дураком, а гнетущее молчание затягивалось.
– Ты, наверное, проголодался, – наконец сказала Джинни.
Гэбриель кивнул, нервно заломил руки.
Джинни вздохнула, а потом, как и положено жене – заботливой, ласковой, любящей, – нацепила на лицо улыбку, вытащила ложку из горшка и сказала:
– Садись, накормлю. Кроличье жаркое с грибами, Клэй его очень любит.
– Так ведь Клэй грибов терпеть не может, – недоуменно замигал Гэбриель.
– А теперь люблю, – торопливо пояснил Клэй, заметив, как напряглась спина Джинни; не хватало еще, чтобы любимая женушка, языкатая и скорая на расправу, приложила его по лбу той самой деревянной ложкой. – Джинни умеет их готовить, они у нее получаются… – «не такие мерзкие», чуть было не сказал он, но вовремя спохватился и смущенно добавил: – Очень вкусные. Вот как это тебе удается, милая моя?
– В печи томлю, – объяснила она, ухитрившись вложить весьма зловещий смысл в три самых обычных слова.
Уголок Гэбриелевых губ приподнялся в подобии улыбки.
«Ага, ему всегда нравилось глядеть, как надо мной насмехаются», – припомнил Клэй, усаживаясь за стол.
Гэбриель последовал примеру друга. Гриф улегся на подстилку, вылизал себе яйца и тут же уснул. Клэй, подавив завистливый вздох, спросил:
– А Талли дома?
– Гуляет где-то, – ответила Джинни.
Где-то… лишь бы недалеко, подумал Клэй, а то по лесу шастают койоты, в холмах завелись волки, да еще кентавр этот, которого Рик Ярсон видел у Тасселевой фермы. Ну, или лось. И тот и другой с перепугу враз затопчут девчонку.
– Негоже ей гулять в ночи, – сказал он.
– С тебя пример берет, Клэй Купер, – проворчала жена. – Только не говори, что тебя задержали на заставе. Вон, королевскими ссаками так и несет, сил нет.
«Королевскими ссаками» Джинни называла пиво в кабаке. В общем-то, правильное название. Клэй, как первый раз услыхал, долго смеялся. Но теперь было не смешно.
Во всяком случае, Клэю. Гэбриель, похоже, уже пришел в себя и даже повеселел, заухмылялся во весь рот, как мальчишка, за чьи проделки приходится отдуваться старшему брату.
– На болоте она, – сказала Джинни, снимая с полки две глиняные плошки. – Хорошо еще, что пока приносит домой только лягушек. А там, глядишь, парни потянутся. То-то будет тебе радость.
– Да не будет ничего такого, – пробормотал Клэй.
Джинни презрительно хмыкнула; он бы спросил, с чего это она, но тут перед ним возникла дымящаяся плошка жаркого. От наваристого, даром что грибного, духа невольно заурчало в животе.
Жена сняла накидку с вешалки у двери:
– Пойду гляну, как там Талли. Может, помогу ей лягушек донести. – Джинни подошла к столу, поцеловала Клэя в макушку, пригладила ему торчащий хохол. – А вы тут посплетничайте без меня.
В дверях она остановилась, взглянула сначала на Гэбриеля, который глотал жаркое с такой жадностью, будто его очень давно не кормили, а потом уже и на Клэя. Лишь спустя несколько дней (и вдали от дома) он понял, что именно выражал ее взгляд: задумчивую, отрешенную печаль, словно Джинни, его любящая, проницательная красавица-жена, уже догадалась, к чему все идет – неминуемо, как наступление зимы или неотвратимый бег реки к далекому морю.
В раскрытую дверь ворвался холодный ветер. Джинни поежилась, запахнула накидку и вышла.

* * *

– Это все Роза.
Они доели жаркое и отодвинули пустые плошки. Клэй знал, что надо бы их сложить в таз с водой, пусть отмокают, а то потом не отскребешь, но ему было лениво вставать из-за стола. Гэбриель явился среди ночи, откуда-то издалека, и ему явно не терпелось что-то рассказать. Ладно, пусть рассказывает.
– Дочка твоя? – уточнил Клэй.
Гэб медленно кивнул, оперся ладонями о столешницу, устремил взгляд куда-то вдаль.
– Она у меня… строптивая, – наконец произнес он. – Порывистая. Я бы сказал, что в мать нравом пошла, но… – По губам снова скользнула тень знакомой ухмылки. – Помнишь, я ее учил рубиться на мечах?
– Ага, а я тебя предупреждал, что лучше этого не делать, – сказал Клэй.
Гэбриель пожал плечами:
– Я хотел обучить ее основам, чтобы она в случае чего смогла за себя постоять. Ну, сам знаешь, коли́ острым концом и все такое. Но ей хотелось большего. Ей хотелось… – Он умолк, подыскивая слова. – Ей хотелось славы.
– Вся в отца.
– Вот именно, – удрученно поморщился Гэбриель. – Наслушалась глупых россказней, вбила себе в голову, что надо стать героем и собрать свою банду.
«Интересно, от кого она слышала эти глупые россказни», – подумал Клэй.
– Ну да, – кивнул Гэбриель, словно прочитав его мысли, – я сам виноват, отпираться не стану. Но дело даже не во мне. Нынешние юнцы, Клэй… они ведь бредят наемниками. Чуть ли не поклоняются им. Как с ума посходили. А наемники эти… у них не банды, а не пойми что. Какой-нибудь мудак нанимает безымянных отморозков, чтобы устраивали бучу, а сам размалюет морду, нацепит расфуфыренные латы, подвесит сверкающий меч к поясу – и ну гарцевать. Представляешь, нашелся придурок, который выезжает в бой на мантикоре.
– На мантикоре? – ошарашенно переспросил Клэй.
– То-то и оно, – горько рассмеялся Гэб. – Это ж каким олухом надо быть, а? Мантикоры же зловредные. Да что я тебе рассказываю, ты и сам знаешь.
Клэй и впрямь знал; однажды мантикора насквозь проткнула ему правое бедро, до сих пор остался вот такущий шрам. Нет, на мантикоре далеко не уедешь. А потом, какой дурак решится оседлать крылатого льва с отравленным жалом в хвосте? Ан нет, похоже, нашелся один такой.
– Они и нам поклонялись, – напомнил Клэй. – Ну, тебе-то уж точно. И Ганелону. До сих пор и сказки сказывают, и песни поют о ваших подвигах.
Естественно, рассказы о подвигах были преувеличены, а песни по большей части – сплошная выдумка. Но их все равно помнили, даже тогда, когда те, кого восхваляли в песнях, давным-давно забыли о прежней жизни.
«А ведь когда-то мы были великанами…»
– Нет, теперь все иначе, – вздохнул Гэбриель. – Видел бы ты, Клэй, какие толпы собираются, когда эти банды приходят в город. Мужики орут как резаные, бабы визжат, рыдают взахлеб, чуть ли не в судорогах бьются… Говорю ж, как с ума посходили.
– Бред какой-то, – с чувством произнес Клэй.
– Так вот, – продолжил Гэбриель, – Розе втемяшилось в голову стать мечником, ну я ее и научил кое-чему, думал, что надоест, побалует и бросит. Я ж не учил плохому. Жена взбеленилась, понятное дело.
Еще бы, подумал Клэй. Валерия, мать Розы, не признавала ни грубой силы, ни оружия и терпеть не могла тех, кто ими пользовался – как во зло, так и во благо. Отчасти из-за нее банда и распалась.
– А у Розы оказался настоящий талант, – сказал Гэбриель. – Из нее вышел отличный боец, и это я говорю не из отцовской гордости. Поначалу она устраивала битвы с соседскими ребятишками, но тем быстро надоело – кому ж интересно, когда тебя раз за разом укладывают на лопатки. Тогда Роза начала ввязываться в уличные драки, а потом уговорилась с устроителями турниров и показательных поединков, ну и понеслось.
– Еще бы, дочь Золотого Гэба… – задумчиво произнес Клэй. – На нее всякому любопытно поглядеть.
– Ага, желающих нашлось немало, – кивнул приятель. – Только как-то раз Валерия увидела синяки и взъярилась. Ох, да ты же ее знаешь… Она во всем обвинила меня, а Розе и думать запретила о мечах да о баталиях, так что какое-то время дочь не участвовала в поединках, а потом… – Он умолк, скрипнул зубами. – Когда Валерия меня бросила, мы с Розой… в общем, мы тоже рассорились. Она снова взялась за свое, дома не бывала сутками, к синякам прибавились раны посерьезнее. И волосы обкорнала… Слава Святой Четверице, что Валерия этого не видела, иначе я бы тоже кой-чего лишился – не волос, а головы. А тут еще и циклоп откуда ни возьмись…
– Циклоп?
Гэбриель покосился на приятеля:
– Ну, здоровый такой тип, сволочного нрава, единственный глаз – и тот во лбу.
– Да знаю я, что такое циклоп, – насупился Клэй.
– А чего тогда спрашиваешь?
– Я не… – начал Клэй и осекся. – Ладно, проехали. Так что там с циклопом?
Гэбриель вздохнул:
– Он обосновался в старом форте к северу от Выдриного Ручья, начал таскать коров и коз, сожрал чью-то собаку, а потом загубил и хозяев, которые отправились на поиски пропавшей живности. У престольных гвардейцев забот полон рот, вот они и решили кого-нибудь нанять, только как раз тогда годных наемников в округе не нашлось, а у тех, кто был под рукой, с циклопом разбираться кишка тонка. Долго ли, коротко ли, вспомнили обо мне, прислали человека с предложением, только я отказался наотрез: мол, у меня и меча-то больше нет.
– Как это нет? – недоуменно спросил Клэй. – А Веленкор?
Гэбриель отвел глаза:
– Я его… продал.
– Не понял… – Клэй, не дожидаясь ответа, тяжело оперся ладонями о столешницу, чтобы ненароком не ухватить плошку и не разбить ее о голову приятеля, ну, или не заехать кулаком в морду, и медленно произнес: – Мне тут послышалось, что ты продал Веленкор. Тот самый Веленкор, которым тебя одарил архонт на смертном одре? Тот самый меч, которым он прорубил проход из своего мира в наш? Ты продал этот меч?
Гэбриель понуро сгорбился над столом:
– Ага. Мне надо было расплатиться с долгами, а Валерия запретила держать в доме оружие, особенно после того, как узнала, что я Розу учил мечному бою, – смущенно пояснил он. – Она заявила, что меч – опасная штука.
– Да она… – Клэй осекся, откинулся на спинку стула, потер глаза руками и застонал; Гриф, словно вторя хозяину, тихонько зарычал на подстилке в углу. – Ладно, продолжай.
– После того как я отказался, циклоп резвился еще пару недель, а потом вдруг пошли слухи, что его порешили. – Гэбриель печально улыбнулся. – Она сама. В одиночку.
– Роза, – понимающе сказал Клэй, хотя и так было ясно, кто разделался с циклопом.
Гэбриель кивнул:
– Вот она и прославилась в одночасье. Ей даже прозвище придумали – Кровавая Роза. Красиво, правда?
Ага, подумал Клэй, но вслух говорить не стал, слишком обозлился на приятеля из-за меча. Ладно, пусть Гэб рассказывает, зачем пришел, а как расскажет, тут-то Клэй и выставит своего старинного закадычного дружка за порог, чтоб духу его здесь больше не было.
– А потом Роза набрала свою банду, – продолжил Гэбриель. – Они порасчистили окрестности: уничтожили гнездо гигантских пауков, убили старого аспида-падальщика в сточной канаве, про которого все и забыли, что он еще жив… Я все надеялся… – Он закусил губу. – Я все надеялся, что она выберет другое занятие, пойдет не по отцовской дорожке, а по какой получше. – Он в упор посмотрел на Клэя. – А тут вдруг Кастийская республика запросила помощи, созвала всех наемников на битву с Жуткой ордой.
На миг Клэй задумался, при чем тут это, а потом вспомнил недавние разговоры в кабаке: двадцатитысячное войско Кастийской республики попало в окружение и было наголову разбито превосходящими силами противника, а уцелевшие бойцы укрылись в осажденной Кастии и теперь наверняка жалели, что не погибли на поле боя.
Значит, сгинула и дочь Гэбриеля. Или сгинет, как только город падет.
– Гэб, мне… – начал Клэй, стараясь ничем не выдать мучительную боль.
– Я иду к ней на выручку. – Гэбриель подался вперед, гневно сверкнул глазами. – Ты мне нужен, Клэй. Самое время снова собрать банду.

Глава 3
Хороший человек

Без меня.
Судя по всему, приятель не ожидал такого ответа и уж точно не думал, что Клэй даст его с такой резкостью. Пламя в глазах Гэбриеля угасло, сам он заморгал и недоверчиво уставился на Клэя:
– Но…
– Говорю же, без меня. Я с тобой никуда не пойду, ни на какой запад. И Джинни с Талли не оставлю. И не собираюсь искать Муга, Матрика и Ганелона, – кстати, Ганелон наверняка до сих пор всех нас ненавидит лютой ненавистью! И ни в какую Жуть не потащусь, и не зови! Глифовы титьки, да отсюда до Кастии тысяча миль, и все нехожеными тропами, ты же знаешь.
– Знаю, – начал Гэбриель.
– Ах, знаешь?! – перебил его Клэй. – Тоже мне, знает он! Помнишь горы? А великанов в этих горах не забыл? А птичек? Помнишь этих проклятых тварей, Гэбриель? Тех самых, что великанов таскали в когтях, как мышей?
Гэб поежился, вспомнив тень гигантских крыльев в небе, и неуверенно предположил:
– Так ведь птицы-рух давно вымерли…
– Может, и вымерли, – смилостивился Клэй. – А раски? Йетики? Кланы огров? А тысячемильный лес никуда не делся? Ты вообще помнишь Жуть, а, Гэб? Ходячие деревья, говорящие волки… Между прочим, табуны кентавров все еще охотятся на людей! И жрут человечину в свое удовольствие. Я вот не забыл. А черногниль? По-твоему, ради всего этого я должен составить тебе компанию? Ты соображаешь, куда меня тащишь?
– Так ведь не впервой, – напомнил Гэбриель. – Зря, что ли, нас прозвали Королями Жути…
– Прозвали, ну и что с того? Мы тогда были на двадцать лет моложе, спину по утрам не ломило, не вставали по малой нужде по десять раз за ночь… Время жалости не знает, Гэбриель. Оно исправно делает свою работу – вон как нас поломало и скрючило. Мы теперь старики. Это раньше нам все удавалось, а теперь… Поздно уже нам, трухлявым пенькам, соваться в Жуть. Ничего хорошего из этого не выйдет.
Дальше можно было не продолжать. Было понятно и без объяснений, что, даже если удастся дойти до Кастии, в обход Жуткой орды, и незамеченными пробраться в город, скорее всего, к тому времени Роза погибнет.
– Она жива, Клэй, – сказал Гэбриель, но в его глазах блеснула не холодная уверенность, а предательские слезы. – Она жива, я знаю. Я же сам ее учил рубиться. Из нее мечник вышел не хуже меня. А то и лучше. Она в одиночку справилась с циклопом! – Он уговаривал не столько друга, сколько самого себя. – Четыре тысячи бойцов уцелели в смертельной битве и укрылись за стенами Кастии. Четыре тысячи! И Роза среди них. Иначе и быть не может.
– Ну, наверное, – вздохнул Клэй. А что тут еще скажешь?
– Я должен ей помочь, – продолжал Гэбриель. – Ее надо спасти. Я знаю, что уже не тот, что прежде… Я даже на тень свою больше не похож. Постарел, одряхлел, – грустно признал он. – Все мы постарели. Но я – ее отец, пусть и хреновый, потому что не надо было ее отпускать. И все равно, я не собираюсь сидеть и жаловаться на свои болячки, пока дочь помирает с голоду за тридевять земель отсюда. Только одному мне ее не вызволить, – горько рассмеялся он. – У меня нет денег на наемников, а если б и были, все равно желающих не найти.
И то верно, подумал Клэй.
– На тебя вся надежда, – сказал Гэбриель. – Без тебя – без всей нашей банды – у меня ничего не выйдет. И Роза погибнет. – Он умолк, выжидая, а потом нарочно надавил на больное: – А если б на ее месте была Талли?
Клэй долго молчал, вслушиваясь в тихое потрескивание половиц и разглядывая грязные плошки и деревянные ложки на столешнице. Потом посмотрел на Гэбриеля. Гэбриель не сводил с него глаз, грудь мерно вздымалась и опадала, сердце стучало в такт сердцу Клэя. Интересно, каким образом этот простой орган – скользкая от крови мышца размером с кулак – предчувствует то, что разум еще не осознает…
– Прости, Гэб. Я не могу…
Приятель сидел не шевелясь, только напряженно свел брови, а потом по губам его скользнула странная, робкая улыбка.
– Я не могу, – повторил Клэй.
Прошло еще немного времени. Гэбриель, продолжая смотреть на приятеля, чуть склонил голову набок и наконец произнес:
– Знаю.
Он встал. В тишине ножки стула скрипнули по половицам, будто пронзительно вскрикнул сокол.
– Заночуй у нас, – предложил Клэй.
– Нет, пойду, – покачал головой Гэбриель. – Мои вещи на крыльце. В городе найдется постоялый двор?
– Да, – кивнул Клэй. – Гэбриель… – Ему хотелось что-то добавить, только он не знал, что именно. Еще раз попросить прощения? Объяснить, что если он отправится на запад, то, как ни крути, случится неизбежное и Джинни останется без мужа, а Талли – без отца, а этого он не может допустить. Рассказать, что здесь, в Ковердейле, ему хорошо и покойно, впервые за много беспокойных лет? Признаться, что его до усрачки пугает сама мысль о Жути, осажденной Кастии и орде?
Нет, он не мог признаться в своих страхах.
К счастью, Гэбриель его прервал:
– Поблагодари Джинни за вкусное жаркое. А дочке передай привет от дяди Гэба, ну, знаешь, здравствуй и прощай или как-то так.
«Надо бы ему сапоги дать и плащ какой-нибудь. Воды или вина в дорогу…» – рассеянно подумал Клэй, но вслух ничего не сказал, так и сидел за столом, не двигаясь с места.
Гэбриель распахнул дверь, впустил в дом ночную прохладу. Ветер свистел в кронах деревьев. Сверчки стрекотали в высокой траве.
В углу на подстилке Гриф приоткрыл глаз, посмотрел на Гэба в дверях и снова уснул.
На пороге Гэбриель помедлил, оглянулся.
«Ну вот, сейчас чего-нибудь съязвит на прощание, – мысленно вздохнул Клэй. – Мол, он бы мне на выручку всегда пришел, а я…»
Лучшим оружием Гэба – если не считать Веленкор – всегда были слова. Потому он и в банде был вроде как лидером, ее голосом. Но сейчас, прежде чем закрыть за собой дверь, он сказал только:
– Хороший ты человек, Клэй Купер.
Простые слова. Не обидные. Не нож в бок, не клинок в грудь.
А все равно больно.

Талли, как только вбежала в дом, принялась показывать лягушек, вывалила их на стол, мать не успела ее остановить. Одна из лягух, здоровенная, желтая, с куцыми, еще не отросшими крылышками, рванулась было на свободу и спрыгнула на пол, но тут к ней подбежал Гриф, облаял, она и замерла. Талли подхватила беглянку, шлепнула по башке и посадила к остальным. Ошалелая лягуха притихла.
– Пока стол не отмоешь, спать не ляжешь, – сказала Джинни.
Дочка невозмутимо пожала плечами:
– Ага. Пап, а угадай, сколько я лягух нашла?
– Сколько? – спросил Клэй.
– А ты угадай.
Он посмотрел на четырех лягушек на столешнице:
– Гм… Одну?
– Нет, больше!
– Ах, больше… Пятьдесят?
Талли, хихикая, оттолкнула осмелевшую лягушку подальше от края стола.
– Нет, не пятьдесят! Вот, погляди, целых четыре! Ты что, считать не умеешь?
С гордостью заправского барышника, похваляющегося табуном призовых скакунов, она стала показывать лягушек одну за одной, называя их по именам и объясняя, чем они отличаются друг от друга. Здоровенную желтую лягуху Талли сгребла в горсть и сунула Клэю под нос:
– Это Берт. Видишь, он желтый. Мама говорит, он скоро крылья отрастит. Я его дяде Гэбриелю подарю. – Она оглядела комнату, словно только сейчас заметив, что Гэбриеля нет. – Ой, а где он? Спит уже?
Клэй с Джинни переглянулись.
– Он ушел, – сказал Клэй. – Просил передать тебе привет.
– А он вернется? – недоуменно спросила дочка.
«Надеюсь, что нет», – подумал Клэй и ответил:
– Может быть.
Талли ненадолго умолкла, разглядывая лягушку в горсти, а потом широко улыбнулась:
– Ну, тогда у Берта крылья успеют отрасти!
Куцые култышки на лягушачьей спинке судорожно дернулись.
Джинни подошла к столу, пригладила дочке встрепанные волосы, совсем как недавно мужу:
– Все, дружочек, спать пора. Приятели твои подождут на крыльце.
– Мам, они же разбегутся! – возмутилась Талли.
– А ты их снова найдешь, – сказала мать. – Они тебя увидят и обрадуются.
Клэй рассмеялся, Джинни тоже улыбнулась.
– Конечно обрадуются, – заявила Талли, перецеловала всех лягушек, попрощалась с каждой и по одной вынесла их на крыльцо.
Джинни недовольно поморщилась, а Клэй с облегчением вздохнул: хорошо, что ни одна лягуха не превратилась в принца, – и без них на сегодня гостей хватит, да и кормить нечем, жаркого больше не осталось.
Талли начисто вытерла стол и ушла умываться. Гриф побежал за ней. Джинни села у стола, взяла Клэя за руку и сжала в ладонях:
– Ну, рассказывай.
Он и рассказал.

Талли уснула. Ночник у кровати, накрытый жестяным колпаком с прорезанными в нем звездочками, отбрасывал на стены дрожащие пятна созвездий. Тусклый свет золотил темно-русые, как у отца, волосы девочки. Перед сном она потребовала, чтобы отец рассказал ей сказку – про драконов, но про драконов было нельзя, потому что потом ей снились кошмары. Но Талли была храброй девочкой и требовала только сказку про драконов. Вместо сказки про драконов Клэй начал рассказывать про русалок и гидрака и только потом сообразил, что гидрак – это как семь драконов сразу… ну, может, и пронесет, не проснется с криком посреди ночи.
Вообще-то, это была не сказка, а взаправдашняя история, просто Клэй ее немного приукрасил (сказал, что сам гидрака убил, хотя это Ганелон отличился) и замял кое-какие подробности: девятилетней девочке – да и ее маме – слышать их было ни к чему. К примеру, из-за того, что благодарность русалок не знала границ, Клэй приобрел весьма обширные познания в области загадочной русалочьей анатомии, однако, если честно, до сих пор не очень понимал, как оно все устроено.
Наконец Талли задышала ровно и глубоко, и Клэй сообразил, что рассказывает сказку себе самому. Он разглядывал лицо дочери – крошечный рот, румяные щеки, фарфоровая пуговка носа, – изумленно раздумывая, как Клэю Куперу, разумеется не без помощи Джинни, удалось произвести на свет такое чудесное, невообразимо прекрасное создание. Он не выдержал и осторожно коснулся ее ладошки; тоненькие пальцы непроизвольно сомкнулись, и Клэй улыбнулся.
Талли приоткрыла глаза:
– Папа…
– Что, солнышко мое?
– А Розу выручат?
У него замерло сердце. Рот невольно раскрылся, а разум лихорадочно искал подходящий ответ.
– Ты подслушивала? – спросил Клэй.
Ну конечно же подслушивала – это стало любимым занятием Талли с тех пор, как однажды ночью она услышала негромкий разговор родителей о пони – подарке на ее день рождения.
Девочка сонно кивнула:
– Она же попала в беду… ее выручат, правда?
– Не знаю, – ответил Клэй.
А надо было сказать: «Да, конечно выручат». Ведь детям лгать незазорно, если это ложь во благо…
– Дядя Гэб ее спасет, – пробормотала Талли, закрывая глаза.
Клэй замер, надеясь, что она снова уснет.
Глаза распахнулись.
– Спасет, правда?
На этот раз он успел заготовить ответ:
– Конечно спасет, солнышко.
– Хорошо, – сказала она. – А ты с ним не уйдешь?
– Нет, – прошептал он. – Не уйду.
– А если б меня злодеи в западню загнали… где-нибудь далеко-далеко… Ты пошел бы меня спасать, а, пап?
Боль в груди расползалась мерзкой гнилью – не то стыд, не то грусть, не то тошнотворное сожаление, а может, все три одновременно. Клэй вспомнил робкую улыбку Гэбриеля, его прощальные слова: «Хороший ты человек, Клэй Купер».
– Ради тебя я на все готов… Меня ничто на свете не остановит.
Талли улыбнулась и чуть крепче сжала его руку:
– Значит, ты и Розу спасешь.
И он сломался. Сжал зубы, подавил невольный стон, зажмурился, чтобы не дать воли слезам, но не успел.
Не то чтобы Клэй всегда был хорошим человеком, нет, однако ему очень хотелось им стать. Он обуздал привычку к жестокости и насилию, поступил на службу в городскую стражу и применял свой скромный запас умений и навыков во имя добра. Он хотел, чтобы им гордились и Джинни, и, главное, его любимая дочурка Талли, самое дорогое создание на свете, золотинка, вымытая из мутной реки его души.
Но ведь добро и благо трудно измерить, размышлял Клэй. Если взять два добрых деяния, то одно всегда перевесит другое, пусть даже и на пушинку. В том-то все и дело… И сделать выбор – правильный выбор – не каждому под силу.
Нет, хороший человек, пусть даже из самых благих намерений, не будет сидеть сложа руки, когда его лучший друг теряет или уже потерял кого-то из близких. Клэй это прекрасно понимал.
И его дочь тоже понимала.
– Пап, а чего ты плачешь? – спросила она, наморщив лоб.
Улыбка на лице Клэя была такой же, как у Гэба, – робкой, изломанной и грустной.
– Потому что я буду по тебе скучать, – ответил он.

Глава 4
В путь

Он попрощался с Джинни на вершине холма у фермы. Клэй думал, что жена помашет ему с порога или дойдет до поворота, там, где тропка пересекалась с проселочным трактом, и страшился этой минуты почти как приговоренный к смерти узник, которому палач вот-вот подаст знак: мол, твой выход, плаха ждет. Но Джинни, взяв его под руку, неторопливо поднималась по склону холма и говорила о каких-то мелочах. Клэй, сам того не заметив, начал согласно кивать и посмеиваться над ее шутками, которых он потом так и не смог вспомнить, и почти забыл, что всякое случается и что он, возможно, больше никогда не услышит ее голоса и не увидит, как пряди ее волос сверкают в лучах утреннего солнца, вот как сейчас, когда они наконец-то дошли до вершины холма, а над зеленым простором золотилась заря.
Чуть раньше, в серых предрассветных сумерках, Джинни предупредила Клэя, что хоть и будет по нему скучать, но при расставании слез лить не станет, потому что это ей не по нраву. Однако на вершине холма, еще раз повторив, что Клэй – хороший человек, она разрыдалась. И он тоже. Когда слезы высохли, Джинни приложила ладони к щекам мужа, пристально посмотрела ему в глаза и наказала:
– Ты вернись домой, ко мне, Клэй Купер.
«Вернись домой, ко мне…»
Вот эти слова он точно будет помнить до самой смерти.

В «Королевской голове» Гэбриеля не оказалось, но кабатчик Шеп, который вечно торчал за стойкой как приклеенный – может, он и ходить-то не умел, – упомянул, что в обмен на песни позволил какому-то дряхлому барду заночевать в конюшне.
– А поет он здорово, аж заслушаешься, – добавил Шеп, ополаскивая кувшины в тазу с мутной водой. – Про друзей, которые стали врагами, про врагов, которые стали друзьями. А дракона так живописал, будто сам с ним бился. Грустные такие баллады, душещипательные. Я даже всплакнул.
Понятное дело, в конюшне был Гэб. Достославный герой, который некогда делил с королями пиршественную чару (а с королевами – ложе), спал, свернувшись клубочком на вонючей соломе. Клэй хлопнул его по плечу. Гэбриель вскочил с криком, будто ему кошмар приснился, – так оно и было, наверное. Клэй отвел приятеля в кабак, спросил завтрак на двоих. Гэб все дергался, пока одна из Шеповых дочерей – тихая, темноволосая – не принесла заказ, а потом набросился на еду так же жадно, как вчера на Джиннино жаркое.
– Тут вот одежонка потеплее, – сказал Клэй, – и сапоги. Поешь вдоволь, а потом Шеп согреет воды, искупаешься.
– А тебе что, воняет? – с кривой ухмылкой спросил Гэб.
– Еще как, – ответил Клэй.
Гэбриель поморщился. Клэй нехотя ковырялся в тарелке, надеясь, что вот сейчас все и закончится. Он сделал все, что мог: накормил приятеля, одел его, обул, – теперь можно и домой. Ну, сказал бы Джинни, что, мол, уже не застал Гэба в Ковердейле, а она бы утешила: «Что ж, ты хотел как лучше», а он бы ей ответил: «Ну да…» – и улегся бы в кровать, к жене под теплый бочок, а потом…
Гэбриель рассматривал Клэя, будто у того вместо головы была стеклянная банка, в которой кругами плавали рыбки-мысли, а потом, заметив тяжелую котомку на скамье напротив и край большого черного щита за спиной друга, уставился в пустую тарелку, надолго умолк, хлюпнул носом, утер глаза засаленным рукавом и сказал:
– Спасибо.
Клэй вздохнул – вот тебе и домой – и ответил:
– Не за что.

Приятели заглянули в караулку у городских ворот: Клэю надо было сдать зеленый плащ стражника и сообщить Сержанту, что они уходят из Ковердейла.
– Куда это вы собрались? – спросил Сержант; его настоящего имени не знал никто, кроме жены, которая умерла много лет назад и унесла тайну с собой в могилу.
Сержант, человек неопределенного возраста, славился честностью и прямотой. На обветренном, дочерна загорелом лице красовались длинные густые усы, тронутые сединой, – они свисали до самого пояса, будто конские хвосты. Он никогда не служил в армии, не присоединялся к наемникам, а всю жизнь провел на страже Ковердейла.
Клэю совершенно не хотелось пускаться в подробный рассказ об их безнадежном предприятии, поэтому он просто ответил:
– В Кастию.
Стражники у ворот только что не охнули, а Сержант разгладил усы и посмотрел на Клэя сквозь щелочки прищуренных глаз:
– Гм, далеко.
Далеко? Сказал бы лучше, что солнце высоко.
– Ага, – буркнул Клэй.
– Верни обмундировку, – потребовал Сержант, протягивая мозолистую ладонь.
Клэй вручил ему зеленый плащ стражника, хотел было отдать и меч, но Сержант покачал головой:
– Оставь себе.
– На южной дороге озоруют грабители, – заметил один из стражников.
– А у Тасселевой фермы видели кентавра, – добавил второй.
– Вот, держи. – Сержант сунул Клэю бронзовый шлем с широким носовым щитком – круглый, как суповая миска, и подбитый кожей.
Клэй терпеть не мог шлемы, особенно такие уродливые.
– Спасибо, – сказал он и прижал шлем к боку.
– Да ты надень, – посоветовал Гэбриель.
Клэй укоризненно посмотрел на него: мол, а еще друг называется. Совет прозвучал искренне, но уголки губ Гэба насмешливо подрагивали – он хорошо знал, что Клэй на дух не выносит шлемы.
– Чего? – переспросил Клэй, сделав вид, будто не расслышал.
– Да надень же, – настойчиво повторил Гэбриель, и на этот раз в его голосе прозвучала плохо скрытая насмешка.
Клэй беспомощно огляделся, но, похоже, шутка была понятна только им двоим. Стражники выжидающе уставились на него. Сержант кивнул.
Клэй нахлобучил шлем, передернулся, когда липкий от пота кожаный подбой коснулся головы, а широкий щиток больно приплющил нос, потом заморгал, привыкая к черной полосе между глаз.
– Неплохо, – заметил Гэбриель, почесывая переносицу, чтобы скрыть расплывающуюся улыбку.
Сержант ничего не сказал, лишь блеснул зорким вороньим глазом – наверное, все-таки подначивал.
Клэй натянуто улыбнулся Гэбриелю:
– Ну что, пойдем?
Они вышли за ворота. В двухстах шагах от крепостной стены тропа сворачивала влево, к густому ельнику, близ которого начинался овраг. Как только приятели скрылись за деревьями, Клэй сорвал шлем с головы и с размаху запустил его в воздух. Шлем взлетел крутясь, шмякнулся об землю, отскочил и, подпрыгивая, покатился на дно оврага, где уже скопилась обширная коллекция таких же шлемов, проржавевших от дождя, покрытых лишайниками или просто утонувших в грязи и давших приют грызунам и прочим мелким зверюшкам. Как только еще один бронзовый шлем остановил свой бег по скользкой траве, на его край вспорхнул королек и тут же решил, что это – самое лучшее место для гнезда.

Клэй и Гэб шли бок о бок по тропинке, вьющейся среди высоких белых берез и зеленого ольшаника. Поначалу оба молчали, погруженные в мрачные мысли. Безоружный Гэбриель нес какой-то мешок, по виду пустой, а котомка Клэя была битком набита: завернутые в тряпицу пироги, смена белья, теплый плащ и бесчисленное множество носков – хватило бы на целую армию. На поясе Клэя висел меч, а за правым плечом – верный щит Черное Сердце.
Щит назвали по имени неистового древея, который поднял на битву живой лес и целый месяц вершил кровавую резню на юге Агрии. Древей и его древесное воинство сровняли с землей несколько деревень, а потом осадили Полый Холм. Среди горстки защитников, оборонявших крепость, единственными настоящими воинами были Клэй и его товарищи. О битве, которая длилась почти неделю и унесла жизнь очередного незадачливого барда «Саги», сложили такую тьму песен, что их и за целый день не спеть.
Клэй собственноручно завалил древея, а ствол поверженного врага разрубил на плашки и смастерил из них щит, с которым никогда не расставался. Щит неоднократно – гораздо чаще, чем товарищи по банде, – спасал ему жизнь. Поверхность щита испещряли отметки бесчисленных сражений: были тут и глубокие царапины, оставленные острыми как бритва когтями гарпии-несушки, и расплывчатые изъязвленные пятна – следы кислотного дыхания механического быка. Привычная тяжесть щита внушала уверенность, хотя кожаная перемычка и натирала плечо, верхняя кромка больно била в затылок, а спина под немалым грузом болела, как холка тягловой лошади, впряженной в телегу с гранитными глыбами.
– Джинни хорошо выглядит, – сказал Гэбриель, нарушив затянувшееся молчание.
– Угу, – из вежливости ответил Клэй.
– А сколько Талли лет? Семь? – не унимался Гэб.
– Девять.
– Девять?! – Гэбриель удивленно помотал головой. – Ох, куда только время летит!
– В теплые края.
Дальше они пошли молча, но Клэй чувствовал, что приятелю не терпится поговорить. Они ведь и сдружились из-за того, что Гэбриель не умел и не любил молчать.
– Ты ж в Пятипрестолье живешь? – начал Клэй, решив сменить тему, – разговоры о жене и дочери навевали отчаянную тоску по дому.
– Жил, – сказал Гэбриель. – А потом, ну ты представляешь…
Вообще-то, Клэй ничего такого не представлял, но сообразил, что других объяснений от Гэбриеля не дождешься.
– Из города я ушел года два назад, обосновался в Ливневом Ручье, иногда соглашался на сольную работенку, чтобы прокормить семью и не остаться без крыши над головой.
– На сольную работенку? – недоверчиво переспросил Клэй, осторожно обходя внушительную рытвину; всю весну и лето на юг, к Контову, тянулись обозы, груженные лесом, и дорогу усеивали глубокие колдобины и выбоины, оставленные тележными колесами.
– А что такого? Я брался за то, что мне по плечу, – пояснил Гэб. – Парочка огров, баргест, стая волколаков – ну, в человечьем облике им было лет за семьдесят, так что я с ними расправился влегкую.
Клэй слушал его со смесью ужаса, недоверия и неподдельного изумления: в окрестностях Пятипрестолья – города в самом сердце Грандуаля – чудовищные твари встречались редко.
– Вот уж не думал, что в Ливневом Ручье засилье монстров, – сказал он.
– Было, да сплыло, – ухмыльнулся Гэбриель.
Клэй подавил невольный вздох и выразительно закатил глаза: «Надо же, сам напросился». Хотя, если подумать, здорово, что к приятелю понемногу возвращалась прежняя уверенность в себе, – может, ржа и не выела клинок дочиста.
– Там мы с Розой и виделись в последний раз, – мрачно продолжал Гэбриель; ухмылка исчезла без следа. – Она меня навестила, перед тем как отправиться на запад. Я начал ее отговаривать, ну мы и сцепились, разругались вдребезги, всю ночь орали друг на друга. Утром просыпаюсь, а она уже ушла. – Он помотал головой, закусил губу и, сощурившись, уставился вдаль. – Вот если бы… – вздохнул он, помолчал и спросил: – А ты как жил, пока я тебе не попутал все планы?
– Мы думали, вот Талли подрастет, отправим ее в школу, в Охфорд. А сами продадим хозяйство и откроем где-нибудь свое заведение.
– Постоялый двор, что ли? – уточнил Гэбриель.
– Ага, – кивнул Клэй. – Домик в два этажа, на заднем дворе конюшня, а может, и кузня, чтобы было где лошадей подковать и инструмент чинить…
Гэбриель почесал в затылке:
– Школа в Охфорде, постоялый двор… неужели городским стражникам так хорошо платят? Вот вернемся, попрошу вашего Сержанта, чтоб взял меня на службу. Ты же знаешь, в шлеме я неотразим…
– Джинни торгует лошадьми, – признался Клэй. – Зарабатывает впятеро больше меня.
– Повезло тебе. – Гэбриель покосился на него. – Подумать только, свой постоялый двор… Вот просто картина маслом: на стене висит Черное Сердце, за стойкой Джинни наливает пиво, а старина Клэй Купер сидит у камелька, рассказывает всем, как в стародавние времена, чтобы порешить дракона, надо было карабкаться по заснеженным склонам…
Клэй со смешком отмахнулся от шершня перед носом. Драконы, вообще-то, всегда живут на вершинах, потому и приходится карабкаться по заснеженным склонам. Ну и что в этом удивительного?
Гэбриель остановился так неожиданно, что Клэй, погруженный в размышления, едва не сбил его с ног и хотел спросить, в чем дело, но, оглядевшись, сообразил, куда они дошли.
У дороги виднелись развалины, полускрытые разросшимися кустами и высокой жухлой травой. Неподалеку рос раскидистый дуб, с которого дождем опадала яркая багряная листва. Корявые дубовые корни обвились вокруг черных от копоти камней.
В этих краях Клэй не бывал очень давно – сюда, на юг от Ковердейла, ездить ему было незачем, да и о родном доме он старался не вспоминать. Клэй стоял, убеждая себя, что здесь не пахнет горелым, что языки пламени не лижут лицо, что не слышно ни криков, ни глухого стука кулаков по бревенчатым стенам… Он так хорошо все это помнил, что воспоминания, будто корни дуба, так и норовили уволочь его под землю.
Гэбриель положил руку ему на плечо, и Клэй вздрогнул.
– Прости, – рассеянно пробормотал он. – Я…
– Навести ее, – сказал Гэб.
Клэй вздохнул, глядя, как листья кружат в воздухе, будто искры костра, устилают землю алым ковром. Над ухом сердито жужжал шершень – тот самый, которого он отогнал, или другой?
– Я быстро… – вздохнул Клэй.
По лицу Гэбриеля скользнула мимолетная улыбка.
– Я подожду.

Отец Клэя был лесорубом, но любил похваляться своими подвигами, совершенными за время краткого пребывания в банде наемников. Слава пришла к ничем не примечательной банде под названием «Лейф и лесники» после расправы с бандергобом, что похищал детей в окрестностях Ивняковой Заставы. К несчастью, Лейфу разъело ноги ядовитой желчью, он охромел на всю жизнь и расстался с бандой, которая впоследствии прославилась еще больше, но уже под названием просто «Лесники».
Мать Клэя, Таллия, заправляла на кухне в «Королевской голове». Она была прекрасной поварихой, и Лейф часто жаловался, что для чужих она готовит лучше, чем для мужа. Однажды, не выдержав, Таллия заметила, что сам Лейф проводит в кабаке больше времени, чем с родным сыном, и таким образом тонко намекнула, что муж у нее – забулдыга, хотя и не стала открыто обвинять его в пьянстве.
Туповатый Лейф намека не понял, но, обидевшись на слова жены, поколотил ее, чтобы неповадно было, а на следующее утро отправился с сыном в лес. День выдался ясный и холодный, студеный ветер с гор до хруста подморозил палую листву, и она потрескивала под ногами мальчика, вприпрыжку бежавшего за отцом.
– А чего мы ищем? – спросил Клэй.
Лейф остановился, опустил топор, который неизменно точил каждый вечер перед сном, вгляделся в чащу – белые березы, алые клены, зеленые сосны – и уверенно заявил:
– Того, кто отпора не даст.
Клэй тогда рассмеялся, а сейчас ненавидел себя за этот смех.
Лейф отыскал березу потоньше и, вручив топор сыну, показал, как надо стоять, как держать топорище, как отводить плечи и как замахиваться, чтобы вложить в удар всю свою силу. От первого удара у Клэя заныли руки, резкая боль пронзила локоть, а на березовой коре осталась всего лишь царапина.
Отец презрительно фыркнул:
– Эх ты! Бить надо со зла. С ненавистью.
Наконец дерево повалилось. За свои труды Клэй заработал одобрительный хлопок по спине. Отец увел сына домой, а береза осталась лежать, где упала.
Там она и лежала до сих пор, хотя с того морозного осеннего дня прошло без малого сорок лет. В неверном солнечном свете поваленный ствол белел, будто костяной. Клэй опустился на колени, положил на землю котомку, скинул щит с плеч, глубоко вдохнул воздух, пропитанный лесными запахами, потом легонько коснулся ствола, рассеянно погладил завитки сухой коры, провел пальцами по узловатым наростам.
Никто, кроме Гэбриеля и Джинни, не знал, что здесь Клэй похоронил мать. Он давно хотел привести сюда Талли, вот только не мог набраться смелости – любопытная девочка стала бы расспрашивать, как умерла бабушка, но есть вещи, о которых девятилетнему ребенку знать рано.
Надгробья над могилой не было, некуда было положить венок или поставить свечу. В березовой коре чернели слова «Делай добро», выцарапанные коряво, будто дрожащей рукой безутешного ребенка.

Глава 5
Портки, пирожки и камешки

И куда теперь? – спросил Клэй незадолго до того, как их ограбили на Контовском тракте.
– Для начала надо вернуть Веленкор, – сказал Гэбриель.
– Ты же его продал!
– В общем-то, да, – кивнул Гэб.
Клэй не верил своим ушам. Меч Гэбриеля Веленкор был самым великим сокровищем на свете. Барды утверждали, что несколько тысяч лет назад бессмертные создания с кроличьими ушами, именуемые друинами, владения которых уничтожила некая невообразимая катастрофа, прорубили этим мечом дорогу в иной мир, населенный тогда людьми-дикарями и чудовищными монстрами. Друины без особого труда покорили и тех и других, а потом основали огромную империю под незамысловатым названием Держава.
Властвовал над друинами архонт по имени Веспиан. Много веков спустя, когда Державу заполонили орды чудовищ, Веспиан отправился в Жуть на поиски своего пропавшего сына, а лет тридцать назад встретил «Сагу». Вскоре после этого Клэй и его товарищи опять столкнулись с Веспианом, получившим от блудного сына смертельную рану. Умирающий друин отдал Веленкор Гэбриелю, взяв с него обещание порешить отцеубийцу этим мечом.
Гэбриель поклялся исполнить просьбу, а Веспиан перед смертью прошептал что-то на древнем неведомом наречии. Впрочем, Клэй догадывался, что предсмертное напутствие друина вряд ли означало «Меч можешь сбагрить, если припечет».
– В общем-то? – переспросил Клэй, изо всех сил скрывая возмущение. – Ну и кому же ты свой волшебный меч в общем-то  продал?
– Келлу… – неохотно признался Гэбриель, отводя глаза.
– Келлу?
– Ага.
– Погоди-ка… Келлу? То есть Келлореку? Нашему посреднику? К которому Валерия…
– Да, к которому она от меня ушла, – сказал Гэб. – Спасибо, что напомнил. А меч я не то чтобы продал… Просто я задолжал кое-кому, вот Келл и предложил выкупить мой долг, а меч взял под заклад. Обещал вернуть, если вдруг понадобится. Так что сейчас я заберу у него Веленкор.
Клэй не виделся с Келлореком лет двадцать и не испытывал особого желания возобновить знакомство. Посредник был человеком хвастливым, тщеславным и язвительным – почти как Гэбриель, только хвастливее, тщеславнее и язвительнее, что было еще заметнее, поскольку у Келла, в отличие от Гэба, не было ни личного обаяния, ни обезоруживающе привлекательной внешности.
В юности Келл водил дружбу с контовскими головорезами, а потом решил податься в посредники, – оказалось, у него хорошо получается. Именно Келлорек познакомил Клэя и Гэбриеля с Матриком, потом уговорил Ганелона присоединиться к банде, а на одной из вылазок они встретили Муга. В сущности, если бы не Келлорек, то не было бы и «Саги».
А вдобавок Келл был редкостным гадом, похлеще мурлога с полной пастью гвоздей.
Клэй, беспокоясь за друга, отчаянно надеялся, что Валерии уже известно о походе Розы в Кастию, иначе Гэбриелю несдобровать, ведь его бывшая жена в гневе была страшнее Жуткой орды.
– А ты виделся с остальными? – спросил Клэй. – С Мугом и с Ганелоном?
Гэбриель помотал головой:
– Нет, я сначала пришел к тебе. Может быть, нам вдвоем будет легче их уговорить, да и вообще, тебе доверяют больше, чем мне. Ты же помнишь, я уже не раз пытался заново собрать «Сагу».
– Угу, все хотел, чтобы мы сражались на арене, – пробурчал Клэй. – Невесть с кем, на глазах десяти тысяч зрителей.
– Двадцати тысяч, – поправил его Гэб.
– А ради чего? Кому все это надо?
– Не знаю, – сказал Гэбриель. – Сейчас все так делают. Требуют развлечений и крови. Жаждут своими глазами увидеть расправу героев с монстрами, а не просто слушать бардовские песни, там же все равно сплошные выдумки.
Клэй ошеломленно покачал головой. Неужели люди не понимают, что сказки и легенды – самое интересное? Барды только и умеют, что умирать и выдумывать лживые байки. Клэй на своей шкуре испытал немало жутких кровавых побоищ, – бывало, только чудом выберется из очередной передряги, а лохи в кабаках уже уши развешивают, слушая россказни бардов про якобы величайшую битву с грозным монстром.
В бардовских песнях отважные путники не стирали ноги в кровавые мозоли, поединки на мечах обходились без гниющих ран, от которых доблестные герои бесславно умирали во сне; a убитый великан с громоподобным грохотом медленно оседал наземь, а не подыхал, как все, с истошными воплями на куче собственного дерьма.
Конечно же, Клэй подозревал, что мир за пределами Ковердейла изменился к худшему, но его планы на будущее это не расстраивало: путникам всегда надо и где-то приклонить голову, и хлебнуть пивка, так что постоялый двор – дело надежное. А теперь, когда пришлось высунуть нос в этот неизвестный мир… что-то подсказывало Клэю, что это не сулит ничего хорошего.
– Понимаешь, – упрямо продолжал Гэбриель, – если ты скажешь остальным, что нам надо пройти через Жуть и вызволить Розу из беды, то тебя послушают. Тебе поверят.
– Ну, как знаешь… – Клэй краем глаза заметил яркий проблеск – среди деревьев мелькнула какая-то птица или зверюшка, – но рассмотреть не успел и решил сменить тему разговора: – Кстати, как у них дела? Матрик же теперь король Агрии…
Внезапно на дорогу выступила девушка с длинными темно-русыми кудрями, небрежно заплетенными в косички. Одевалась она с не меньшей небрежностью и явно без внимания к цветовой гамме – пестрые наряды были напялены один на другой. С плеча незнакомки свисал длинный лук, в руке она держала стрелу.
– Привет, ребята, – сказала она. – Славный денек для прогулки.
– Или для грабежа, – пробормотал Клэй, оглядывая придорожные заросли, – разумеется, там засел еще десяток женщин, одетых так же неряшливо, зато вооруженных до… в общем, до самых сисек.
– А по-моему, – продолжила незнакомка, выговаривая слова протяжно, на манер картейских степняков, – в дождь грабить сподручнее. Если, конечно, не ливень, а так, моросит с неба. Вроде как под настроение. Вот ясный солнечный денек не хочется поганить грабежом. – Она неловко пожала плечами, а потом наставила стрелу Клэю в грудь. – Ну, не хочется, а придется.
– Так ведь с нас и взять-то нечего, – сказал Гэбриель, примирительно разводя руками.
Разбойница широко улыбнулась:
– Ну, это как поглядеть. А теперь, будьте так любезны, положите оружие на землю и раскройте котомки, сделайте милость.
Клэй послушно швырнул меч на дорогу и высыпал под ноги содержимое котомки.
Разбойница шагнула поближе и присвистнула, рассматривая добычу:
– Ух ты, портки, носки и пирожки! Девчонки, вот свезло так свезло! Эй, налетайте!
Из-за деревьев послышались восторженные восклицания. Разбойницы стаей тряпичных койотов выбежали из леса и окружили Клэя и Гэба, угрожающе размахивая кинжалами, копьями и луками. Гэбриель, морщась при каждом взмахе оружия, вывернул свою котомку.
Ко всеобщему изумлению, из котомки вывалились камни.
Все умолкли.
– Тьфу ты, плешивые яйца Отступника! – выругалась главная разбойница и раздраженно пнула один булыжник так, что он отлетел в траву на обочине.
Гэбриель рванулся было за ним, но замер под гневным взглядом женщины.
– Камни? Это еще что за шуточки? – воскликнула она. – Нет чтобы сапфиры, или рубины, или плитки серебряные…
– Слитки, а не плитки, – поправил Клэй, но его никто не слушал.
– Ну почему бы богам не послать нам придурка с полной котомкой брюликов, а? Так нет же, каменюки! И портки с носками! И… эй, а пирожки-то хоть с чем?
– С солониной.
– Ах, с солониной… – презрительно процедила она, будто называя имя заклятого врага, и сжала лук так, что побелели костяшки пальцев.
– Зато у него щит вон какой навороченный, – сказала одна из грабительниц, указывая на Черное Сердце концом копья.
– Прямо как настоящий, – добавила другая. – Может, за него целую марку дадут. Или две.
Клэй, не удостоив их ответом, обратился к главной разбойнице:
– Щит не тронь.
– А то что будет? – удивленно заморгала она, бросила еще один презрительный взгляд на жалкую горку камней у ног Гэбриеля и, опираясь на длинный лук, как на посох, обошла вокруг Клэя. – Ишь раскомандовался! Тебе сейчас не приказы отдавать, а… – Она осеклась. – Ни фига себе, кобольдов прибор с набалдашником! Неужели это тот самый…
– Ну и что с того… – буркнул Клэй.
– По-моему, это тот самый долбаный щит, который называют Черное Сердце, вот что! А значит, владелец этого щита – Клэй Купер по прозвищу Пузочес.
– Соображаешь, – проворчал Клэй; уже много лет его никто так не звал, а прозвище он заработал оттого, что в любых потасовках именно ему доставались первые удары, из-за медлительности.
– Я ж сразу сказала, что навороченный! Значит, мы его тоже заберем, – воскликнула грабительница, которая первой заметила щит, и потянулась к Черному Сердцу.
Клэй мысленно воззвал к тому из грандуальских богов, кто дарует прощение мужчинам, которые сначала ломают женщине руки, а потом приканчивают ее ударом в горло.
– Не тронь, – велела главная разбойница.
Женщины уставились друг на друга, как два хищника, готовые подраться из-за добычи, однако авторитет вожака возобладал, и вторая разбойница нехотя отвела взгляд.
– Этот щит смастерили из ствола злобного старого древея, который поубивал тысячи людей, – объяснила главная разбойница. – А потом вот этот самый тип, – она махнула стрелой в сторону Клэя, едва не выколов ему глаз, – порубил его на дрова. Перед вами – Клэй Купер, Пузочес, самый настоящий герой.
– А мы героев не грабим, что ли? – поинтересовалась еще одна грабительница.
– Грабим, конечно, – ответила разбойница и наконечником стрелы ловко срезала кошель, висевший у Клэя на поясе.
В дорожную пыль упали двадцать серебряных монет, и разбойницы бросились их подбирать.
Главарь разбойниц громогласно, как церковный проповедник, возвестила:
– Пироги принадлежат тому, кто их ест, портки и носки – тому, кто их носит, a монеты – тому, кто их тратит. Но есть вещи, которые отбирать нельзя. Вот как эта… – Она бережно коснулась выщербленного щита, будто священного надгробия. – Этот щит принадлежит Клэю Куперу, и никому другому, и я скорее хвост на заднице отращу, чем позволю кому-нибудь его украсть. – Она отступила в сторону, вскинула лук на плечо и, встав на прежнее место, выкрикнула: – Девчонки, надевай носки!
Грабительницы торопливо скинули сапоги и натянули носки, заботливо связанные Джинни, поверх тех, что уже были на ногах. Потом они разделили между собой пирожки и стали возвращаться в лес.
Одна из женщин подобрала с дороги меч, оставленный Сержантом Клэю, и спросила:
– А это тоже принадлежит Клэю Куперу?
– Уже нет, – ответила главная разбойница.
Гэбриель с явным облегчением следил, как грабительницы скрываются в чаще.
Главарь посмотрела на Клэя и дернула подбородком в сторону Гэба:
– А это что за хмырь?
Клэй почесал бороду:
– Это… ну…
– Гэб, – расправив плечи, сказал приятель.
Разбойница удивленно раскрыла рот:
– Золотой Гэб, что ли?
Гэбриель кивнул.
Она ошеломленно тряхнула головой:
– Ну надо же! Никогда бы не подумала… Папáнька рассказывал, что ты храбрый, как лев, крутой, как вареные яйца, и неотразимый, как кружка каскарского пива. Да и мамáнька говорила, что ты красавец писаный и что красивше тебя мужчин на свете нет, ну разве что мой папáнька. А тут, гляньте-ка: пугливый, как котенок, и такой… – разбойница брезгливо оглядела его с головы до ног, будто гнилой кукурузный початок, – такой старый.
Клэй пожал плечами:
– Так ведь жизнь – та еще сволочь.
– Ну да, и с вами она по-сволочному обошлась, – расхохоталась разбойница и с прищуром взглянула на солнце. – Ладно, нам с девчонками ваши денежки уже оттянули все карманы, пора тратить. Премного благодарны.
Клэй скривил губы в подобии улыбки. Хоть разбойница и оставила их без еды, без денег, без оружия и даже без носков – как вот теперь держать ноги в тепле, когда придется лазить по заснеженным горам? – но злиться на нее не получалось. Мало того что она вела себя дружелюбно, так еще и не тронула Черное Сердце.
– А как тебя величают? – спросил Клэй.
Разбойница улыбнулась еще шире:
– А меня как только не величают: и воровкой, и шлюхой, и светлым образом богини Глифы… Но если в кабаке будешь про сегодняшнее рассказывать, не забудь упомянуть, что ваше добро к рукам прибрала леди Джайна и Шелковые Стрелы.
– Так вы банда, что ли? – уточнил Клэй.
– Пока еще не банда, а так – бандитки, – ответила она. – А потом, кто знает, может, и бандой станем.
С этими словами она убежала в лес.
Когда Шелковые Стрелы скрылись в чаще, Клэй с облегчением перевел дух и недоуменно уставился на Гэбриеля, который поспешно подбирал с дороги камни, высыпавшиеся из котомки.
– Слушай, а чего это ты таскаешь за собой булыжники?
Гэбриель отыскал на обочине отброшенный Джайной камень, поднял его и сосредоточенно оглядел:
– Эти камешки Роза собрала на пляже, когда мы в Урии жили. Я их с собой захватил, на случай если…
– Да не нужны они ей больше! – раздраженно заметил Клэй. – Хоть целую гору ей принеси. Она давно уже не ребенок, Гэб.
– На случай, если она погибла, – невозмутимо продолжил Гэбриель. – Я бы их положил на могилу.
Клэй умолк, чувствуя себя совершеннейшим мудаком.
Немного погодя они взвалили пустые котомки на плечи. К неимоверному удивлению Клэя, на дне его котомки обнаружился одинокий пирожок. Клэй поделился им с приятелем.
– Гм, повезло, – сказал Гэбриель.
– Да уж, повезло, – хмыкнул Клэй. – Надеюсь, такое невероятное везение продержится всю дорогу, до самой Кастии.
– И весь обратный путь, – добавил Гэб, задумчиво жуя пирожок и словно не замечая ехидства в голосе приятеля.
Клэй проглотил остатки пирожка вместе с памятью о женщине, которая его испекла.
– И весь обратный путь, – повторил он, хотя и без уверенности.

Глава 6
Парад чудовищ

В прошлом Клэй зарабатывал на жизнь, отыскивая и уничтожая наводящих ужас обитателей древних развалин, а потому знал о Державе больше остальных. В далеком прошлом обширная друинская империя охватывала и Грандуаль на востоке, и Крайнию на западе, и, конечно же, Кромешную Жуть между ними. Друины, искусные мастера-созидатели и могущественные волшебники, с божественным своеволием невозбранно правили своими подданными – людьми (тогда еще дикарями) и чудовищами. Но как все, что разрастается до невероятных размеров, будь то паутина или огромная тыква в огороде, империя и сама превратилась в монстра и рухнула под собственным весом.
Экзархи – правители городов Державы – взбунтовались против архонта, верховного владыки, и начали междоусобные распри. Друины, хотя и бессмертные, были немногочисленны (от Муга Клэй слышал, что друинки, да и то не каждая, рожали лишь по одному ребенку в жизни), поэтому друинские армии состояли в основном из чудовищ, которых разводили в особых питомниках, с упором на силу и ярость. Расплодившиеся монстры в конце концов вышли из-под контроля и сбились в первую орду, а она убийственной волной прокатилась по империи, уничтожая все на своем пути.
Экзарх Конта сотворил целое войско огромных каменных големов и подчинил их себе при помощи рун, которые… вообще-то, Клэй понятия не имел, как действовали руны, а те големы, которых он навидался в своих странствиях, больше никому не подчинялись и бездумно разрушали все вокруг. Как бы то ни было, после того как Жуткие орды стерли каменное воинство в порошок, экзарх сбежал из крепости, засел где-то в подземелье, и больше о нем никто не слыхал.
Поговаривали, что бессмертный Конта до сих пор бродит среди развалин крепости, сокрушаясь о крахе своей драгоценной Державы; впрочем, ходили и слухи, что в подземелье он совершенно обезумел, одичал и живет в беспросветной тьме один-одинешенек.
Клэй считал, что Конта попросту сдох. Друины жили так долго, что казались бессмертными, но их можно было убить – Клэй своими глазами видел, – а вот в темных подземельях водились всякие жуткие чудища.
В годы Войны Возрождения на развалинах Контовой крепости разбила стан Дружина Королей и, начав оттуда наступление на Жуткую орду, в конце концов отогнала врага от крепостных стен в Кромешную Жуть. Впоследствии на месте древней крепости возник поселок, где смельчаки, отправлявшиеся в Жуть на поиски славы и несметных сокровищ, запасались всем необходимым, а те немногие, кто возвращался из чащоб, тратили новообретенные богатства или напивались до беспамятства, чтобы забыть о пережитых ужасах.
Вскоре Контов Стан превратился из городка, обнесенного частоколом, в большой город, который окружили надежной крепостной стеной. О самом стане постепенно забыли, и поселение стали называть просто Контов, однако чаще именовали Вольным городом – он хоть и находился во владениях короля Агрии (то есть Матрика Черепобоя, старого приятеля Клэя), но воевать за невозделанные земли, граничащие с Жутью, никто не собирался. В Контове не было ни торговых пошлин, ни налогов. Город стал оплотом свободного предпринимательства и безграничных возможностей, одним из немногих островков вседозволенности и беззакония посреди все более цивилизованного мира.
Несмотря на все это, Контов был дыра дырой, и Клэя радовало, что задерживаться там не придется.
В первом часу пополудни третьего дня пути Клэй и Гэб, усталые, с ног до головы покрытые дорожной пылью, наконец дошли до Контова. Клэй так изголодался, что едва не захлебнулся слюной, когда у городских ворот торговец предложил ему жареную крысу на палочке.
В последний раз приятели ели пару дней назад: старый крестьянин издевательски заставил их отжиматься посреди дороги, а потом смилостивился и швырнул им два яблока. А потом Клэй поймал черепаху, увязшую в иле на берегу пересохшей речушки, но, пока разводил костер, Гэб отнес добычу подальше и выпустил ее на свободу, после чего долго и обстоятельно убеждал друга, что в Контове Келлорек устроит им королевский пир. Клэй попытался скормить убедительные объяснения пустому желудку, но тот ответил громким возмущенным бурчанием, поскольку, в отличие от Клэевых мозгов, не питал доверия ко всякой фигне, как бы убедительно ее ни излагали.
В самом Контове как был бардак, так и остался: ни королевской власти, ни законов, ни стражи, за порядком следить некому. А раз налогов никто не платит, то и сточных канав не чистят, и дорог не мостят. У распахнутых городских ворот Клэю с Гэбриелем пришлось перебираться через какую-то лужу… хотелось верить, что грязи. Короче говоря, отцы-основатели города бросили его, как малого ребенка на попечение шальных шлюх, а сами сбежали восвояси – и с концами.
Тракт шел по распадку между холмами. Городские постройки плесенью облепили склоны, над которыми стлалась густая пелена сизого дыма. Там и сям полыхали пожары, но тушить их никто не собирался, и пожарные туда не торопились. На севере, озаренная ярким солнцем, чернела громада Контовой крепости, будто грозно сжатый кулак в латной рукавице. На южном холме возводили какой-то храм, но без особой поспешности – строительные леса пустовали.
В Вольный город стремились многие, по большей части люди лихие и отчаянные. Со всего Грандуаля в Контов приходили восторженные искатели приключений, мечтая присоединиться к какой-нибудь банде и совершать удалые вылазки в Жуть. Как правило, реальность, будто кривое зеркало, до неузнаваемости искажала эти мечты, а бывало, что это самое зеркало просто-напросто разбивали о дурную голову.
Повсюду, куда ни глянь, мельтешили искатели приключений, воры, ловцы воров, охотники за наживой, барахольщики, дымовые кудесники, бродячие барды, ведьмы-буревестницы, вольные стрелки и те, кто явился сюда ради наживы: оружейники и кузнецы, шлюхи и шарлатаны-предсказатели, наперсточники, мошенники и карточные шулеры. Торговцы царапкой выглядывали из темных переулков, а их постоянные клиенты с блаженными улыбками и до крови расцарапанными руками валялись в лужах грязи. На каждом углу торговали мечами-кладенцами, неуязвимыми доспехами и волшебными зельями, гарантировавшими надежные колдовские чары, способность дышать под водой или делаться невидимкой. Внезапно Клэй увидел старуху, которая предлагала пузырек с надписью «БЕССМЕРТИЕ».
– И сколько ты за это хочешь? – спросил Клэй.
– Сто одну марку, – объявила торговка. – Претензии не принимаются.
Клэй подозрительно вгляделся в содержимое пузырька:
– Да тут какая-то солома, залитая грязной водицей.
Старуха злобно зыркнула на него.
На Храмовой улице стояли храмы, посвященные каждому из божеств Святой Четверицы. Сквозь зарешеченные окна суровой обители Зимней королевы доносились истошные вопли и мучительные стоны; из-за шелковых завес святилища Весенней девы слышались сладострастные вздохи и томные восклицания; у входа в храм Вайла Отступника столпилась целая очередь: крестьяне пришли молить Осеннего сына об урожае, привели с собой телят и ягнят, чтобы принести их в жертву на храмовом алтаре. Какой-то нищий прижимал к груди драного кота – бедное животное, догадываясь о ждущей его незавидной участи, уже до крови располосовало руки и щеки хозяина.
Жрецы в золотисто-алых ризах служителей Летнего короля сгоняли с храмового крыльца попрошайку. Клэй заметил под оборванным рукавом нищего угольно-черную, будто обгорелую, культю, охнул и невольно передернулся: «Гнилец…»
В Кромешной Жути, сочащейся смертельным ядом, водилось немало поганой нечисти и прочих опасных неприятностей, но страшнее всего было Проклятие Отступника, в просторечии называемое черногнилью. Заражение начиналось с небольшого темного пятна на коже, которое постепенно покрывалось коростой, затвердевало и превращалось в струп, прилипший к здоровой плоти, как полип к днищу корабля, – его было невозможно ни соскрести, ни отколупнуть, а если срезать вместе с кожей, чернота неминуемо возвращалась, расползаясь по здоровым участкам тела. Зараженные конечности медленно сгнивали и отваливались. В конце концов болезнь поражала горло или какие-нибудь жизненно важные внутренние органы, и несчастный умирал – обычно после долгих мучений; быстрая смерть настигала немногих счастливчиков.
Многочисленные способы предотвратить заражение были весьма разнообразны, например чай, настоянный на ресницах дриады, или благословение, полученное у отшельника горной обители на Заиндевелом кряже, однако, несмотря на все старания лучших врачевателей Грандуаля, излечить черногниль не мог никто. Проклятие Отступника означало верную гибель.
– Эй, глянь-ка, это же Муг! – Гэбриель потянул Клэя за рукав и указал на стену, облепленную рекламными афишами; на одной красовался плохо нарисованный, но вполне узнаваемый волшебник с хитро прищуренным глазом и понимающей ухмылкой.
Клэй вгляделся в неразборчивую подпись под картинкой:
«Моментальное монументальное магическое зелье от всемирно известного волшебника Муга: феноменальный фаллический филактерий. Действует мгновенно! Один глоток – и ты герой! Гарантия качества!»
Соседние листки сулили вознаграждение за флакон ядовитого дыхания гнилесильфа или приглашали вступить в банду, идущую на смертный бой с Гектрой, Владычицей Пауков. Клэй задумался, что это за Гектра такая – баба или все-таки паучиха, но от размышлений его оторвал громкий шум неподалеку.
По улице тремя шеренгами по четыре человека в ряд двигались стражники, вооруженные увесистыми дубинками и продолговатыми округлыми щитами. Стражи порядка пока не предпринимали никаких насильственных действий, но грозные взгляды поверх тяжелых щитов делали свое дело: люди вокруг торопливо расступались. За стражниками шел человек с волчьей шкурой на плечах и в замызганных кожаных доспехах. Он то и дело воздевал руки к небесам и орал во весь голос:
– Внемлите, добропорядочные жители Контова! Внемлите и восторгайтесь!
Клэй оглядел толпу в поисках добропорядочных жителей, но так никого и не обнаружил. Человек в волчьей шкуре возгласил:
– Поприветствуем «Всадников бури», кои только что вернулись из похода в Жуть…
Когда восторженные восклицания стихли, глашатай продолжил:
– Но сначала расступитесь перед «Стальными сестрами», кои в Кобальтовых катакомбах усмирили гоблинов и их грозного вождя Чахлинга!
Вооруженные стражники и человек в волчьей шкуре двинулись дальше, хлюпая по вязкой грязи тракта. «Всадники бури» – Клэй никогда не слыхал о такой банде – наверняка из собственного кармана заплатили за право торжественного шествия по главной улице Контова. О глубине карманов банды свидетельствовала грандиозная процессия, которую возглавлял отряд барабанщиков, наряженных в длинные одеяния из полос древесной коры и в шляпы, украшенные зелеными ветвями. Между барабанщиками сновали детишки, одетые лесными духами, с прозрачными крылышками за спиной. Следом за ребятней шагал человек гигантского размера, с лицом, наполовину обмазанным синей глиной, на манер дикарей, что обитали в дремучих лесах Жути и – по слухам – питались исключительно человечиной. Клэй не раз встречался с людоедами и хорошо знал, что на самом деле они предпочитали набивать себе животы хорошо прожаренной курятиной, а не сырыми ляжками незадачливого странника, но, в отличие от странников, куры в Жути не водились.
Синелицый исполин кутался в шкуру какого-то неведомого зверя, а на плече у него болтался огромный рог, похожий на выдолбленный драконий клык. Исполин корчил зловещие рожи, улюлюкал и рычал, пугая толпу, а потом затрубил в рог – протяжный звук напомнил Клэю вой ветра на горных вершинах или стоны изувеченного монстра в темной ночи.
За исполином шли гоблины, числом двенадцать, скованные по шесть в ряд длинными железными цепями, волочившимися по грязи. Гоблины, тощие и изможденные, будто попрошайки, яростно скалились и пронзительно визжали под градом гнилых помидоров и тухлых рыбин, которыми их щедро осыпали зеваки.
«Оголодали, наверное, – подумал Клэй. – То ли еще будет, как учуют крыс на палочке».
Гоблинский вождь Чахлинг, закованный в кандалы и для надежности оплетенный цепями, прихрамывая, брел за соплеменниками; лицо его было так изукрашено синяками и следами немилосердных побоев, что его признали бы редким уродом даже сами гоблины, невзирая на свои весьма заниженные требования к красоте.
К изумлению Клэя, «Стальные сестры» ничуть не походили на отважных воительниц, с которыми он когда-то сражался бок о бок. В аккуратно завитые кудри были вплетены яркие ленты, вокруг глаз чернели полосы угольной обводки, губы алели розами, а доспехи, хрупкие, как фарфор, не столько защищали от стрел или ударов меча, сколько подчеркивали соблазнительные округлости. Троица гарцевала на снежно-белых кобылицах в серебряной конской броне, начищенной до зеркального блеска.
В толпе восхищенно засвистели, и Клэй невольно скривился, ожидая, что наглеца сейчас затопчут копытами, но одна из Сестер с милой улыбкой послала зеваке воздушный поцелуй.
– Что за фигня?! – возмущенно воскликнул Клэй, ни к кому особо не обращаясь.
Гэбриель равнодушно пожал плечами:
– Я ж говорил, теперь все иначе. Сплошная показуха, работают на публику, а настоящего дела толком не знают. – Он презрительно кивнул на гоблинов. – А этих доходяг наверняка купили с торгов.
Торжественное шествие продолжалось. Отряд стражников нес трофеи, добытые «Всадниками бури» в Жути: затупленные мечи и насквозь проржавевшие доспехи времен друинской империи, подобранные на полях древних сражений. За стражниками ехала телега, груженная обломками Контова голема: глиняные куски, испещренные рунами, сложили заново, чтобы зрители осознали устрашающий размер механического воина.
– А вот это они здорово, – буркнул Клэй. – Голема так просто не завалишь.
Четверо стражников, вооруженные до зубов, вели тщедушного тролля в тяжелых железных оковах. Массивные лапы тролля были обрублены по локоть, а культи прикрыты серебряными нашлепками, чтобы конечности не отрастали заново. Два стражника время от времени тыкали зажженными факелами в монстра, который зыркал голодными черными глазами на толпу зевак.
Вслед за троллем появилась полуодетая красотка, волоча на поводке огромную обезьяну, черно-рыжую, полосатую, как тигр. Красотка улыбалась, приветственно махала зрителям и то и дело поглаживала обезьянью шерсть. Обезьяна довольно склабилась.
Внезапно толпа испуганно притихла. Клэй взглянул направо и увидел еще одну телегу, почти перегородившую улицу. Помост на десяти каменных колесах волокла шестерка волов, а на помосте высилась клетка со стальными прутьями толщиной в мужскую ногу. Сквозь прутья виднелись клочья спутанной жесткой шерсти, металлически поблескивала чешуя…
– Ох, преисподняя Морозной Матери… – выдохнул Гэб, схватив Клэя за плечо.
Тут Клэй наконец-то и сам разглядел, что именно «Всадники бури» приволокли из Жути. В клетке сидела химера. Живая.
Клэй тяжело сглотнул, чувствуя, как в животе тяжелым комом собирается не то страх, не то восхищение. Или и то и другое. Как бы то ни было, ничего подобного он уже давно не ощущал. Кто-то (наверное, Гэбриель) однажды сказал, что по большей части все существа рождаются на свет, чтобы жить, и лишь немногие – чтобы убивать. К этим немногим относились и химеры.
Тварь, запертую в клетке, видимо, опоили каким-то дурманным зельем – змеиный хвост безвольно свисал сквозь прутья; огромные, размером с дом, крылья были сложены на спине; львиная и баранья головы обмякли, и лишь драконья заинтересованно разглядывала все вокруг. Мощные челюсти дракона стягивал железный намордник, из ноздрей валили клубы дыма; желтые глаза с узкими полосками зрачков злобно сверкали из-за прутьев клетки, словно чудовище находилось не внутри, а снаружи.
– Убили бы, и дело с концом, – ошеломленно пробормотал Гэбриель.
– Так ведь ради показухи, – напомнил ему Клэй, который и сам разделял недоумение приятеля.
Наконец по улице покатил возок «Всадников бури». Пятеро наемников стояли на помосте, устланном роскошными покрывалами и усыпанном сокровищами. В раскрытых сундуках всеми цветами радуги переливались груды самоцветов и драгоценностей, там и сям сверкали россыпи золотых монет. Ради вящего устрашения толпы возок окружали стражники со зловещим оскалом и копьями наперевес. Девушки, наряженные нимфами – то есть полуголые, – сгребали с края возка медные монетки и швыряли в толпу. Клэй заметил, что золото и серебро заботливо вывалили в самую середину помоста.
Наемники выглядели очень молодо, но потом Клэй припомнил, что ему самому едва минуло восемнадцать, когда Гэб подбил его на первую работенку. Доспехи наемников, хоть и чересчур нарядные, с виду были вполне годными, а вот краски на лицах ребят было побольше, чем у «Стальных сестриц». Стайки девчонок проталкивались сквозь толпу поближе к обочине и поднимали истерический визг, когда возок проезжал мимо.
Клэй усмехнулся, вспоминая, как они с приятелями после первой вылазки в Жуть устроили торжественный проезд по этой же улице, похваляясь добытыми трофеями; впрочем, помнилось все смутно, потому что все упились вдрабадан; Муг так вообще все проспал, а Матрик упал с возка в толпу и объявился только три дня спустя.
– Все, с меня хватит, насмотрелся. Пойдем отсюда, пока нас не затолкали. Пора навестить Келлорека, – раздраженно сказал Гэбриель; его дурное настроение, скорее всего, объяснялось приступом застарелой ревности.
Клэй покрутил головой, разминая затекшую шею – а все потому, что полчаса в одну сторону пялился, придурок, – и сказал:
– Ну, пойдем. А где он обитает?
Гэб кивнул в сторону южного холма с недостроенным храмом на вершине и болезненно поморщился, как преступник при виде виселицы:
– Вон там.

Глава 7
Заплыв с акулами

Посреди Келлорекова особняка почему-то красовался ставок, точнее, лужа, но с такой чистой водой, что сквозь нее можно было разглядеть белые и синие плитки пола. В ставке не было ни рыб, ни лягушек, ни кувшинок, ни зарослей камыша, ни стрекоз – вода и вода.
– А это что еще за фигня? – недоуменно спросил Клэй.
Гэбриель промолчал. Он неловко сидел в плетеном кресле у края ставка, сгорбившись под гнетом каких-то печальных мыслей.
«Еще бы, – подумал Клэй. – Мало того что придется выпрашивать меч, так Келл, поганец, еще и жену его Валерию умыкнул…»
Самой Валерии приятели пока не видели, но, когда слуга вел их к ставку, ее голос прозвучал где-то в глубине дома, и Гэбриель едва не застыл на месте, будто мышь, заслышавшая совиное уханье.
Джинни обучила Клэя умению отыскивать хорошее в самых поганых случаях: если дела шли худо, то всегда находился кто-нибудь, кому было еще хуже. Клэй взглянул на согбенную спину Гэба, на его нервно подергивающиеся пальцы – и почувствовал себя самым счастливым человеком в этом доме.
Во всяком случае, до тех пор, пока не появился Келлорек. Внушительное брюхо посредника колыхалось под складками ярко-синего шелкового одеяния, толстую шею обвивали тяжелые золотые цепи, на пальцах блестели перстни с яркими самоцветными камнями, а в ушах сверкали крупные серьги; в общем, даже королей хоронили в нарядах поскромнее.
– Привет, ребята! – воскликнул Келл, неуклюже приобнимая Клэя и Гэбриеля одновременно.
Поседевшая борода Келлорека, некогда жесткая, как щетка, была умащена благовонными маслами и заплетена в аккуратные косички. От румяных щек посредника веяло ароматами сандалового дерева и весенней сирени, однако же они не забивали едкого запаха пота. Верхняя челюсть с торчащими зубами так сильно выдавалась вперед, что Келла (разумеется, за глаза) называли Орком.
Наконец Келлорек разомкнул объятья, отстранился, ухватив Гэба и Клэя за плечи, и осклабился от уха до уха.
– Надо же, Золотой Гэб и Пузочес собственными персонами, – провозгласил он. – Легенды во плоти! Короли проклятой Жути! Купер, ну ты и здоров, чисто конь. А ты, Гэб, малость подустал. И постарел. О боги Грандуаля, что с тобой стряслось? В запой ударился? Или царапкой балуешься? Или ненароком черногниль подцепил? Ох, чур меня, чур!
Гэбриель хотел было улыбнуться, но улыбки не получилось.
– Я просто устал. И постарел. И… – Он замялся, побледнел еще больше и робко добавил: – Мне надо поговорить с Валерией… и попросить тебя об одолжении.
Келлорек подозрительно взглянул на него и снова добродушно ухмыльнулся:
– Эх, время терпит, да и торопиться незачем. Сначала освежитесь с дороги, пивка выпьем, чего-нибудь съедим… Вы же не откажетесь от угощения, правда?
– Мы подыхаем с голодухи, – выпалил Клэй.
– Ну да, ну да… – Келлорек хлопнул пухлыми ладонями. – Вы пока поплещитесь в бассейне, а я на стол соберу.
Гости недоуменно посмотрели на него. Келл повел рукой в сторону ставка.
Клэй оглянулся, уставился на ставок и пожал плечами.
– Ну вот же бассейн. Поплавайте, – предложил Келлорек и, звякнув золотыми побрякушками, выразительно махнул рукой.
Клэй внимательно оглядел ставок:
– А куда плыть-то?
– В каком смысле? – удивленно спросил Келл.
– Это целебный источник? – уточнил Гэб, разминая руку и морщась от боли. – У меня локоть тут…
– Да пошел ты на хер со своим локтем, – не выдержал посредник, который никогда не отличался особым терпением: его зубастая ухмылка часто без всякой причины сменялась безудержной злобой. – Никакой это вам не источник, и не ставок, и не долбаная купальня морской нимфы! Это бассейн хренов, вот что. Бассейн, ясно вам?! В нем плавают и плещутся. Называется «культурный отдых».
Клэй сообразил, что сейчас лучше не предлагать Келлу самому прыгнуть в бассейн, но до Гэба это пока не дошло, и он уже раскрыл было рот… Клэю пришлось резко столкнуть друга в воду; Гэбриель отчаянно забарахтался, фыркая и отплевываясь, а потом вылез из бассейна, как мокрый пес на речной берег.
Вся злость Келла мгновенно испарилась, и он расхохотался, утирая слезы, невольно брызнувшие из глаз.
– Ты прав, – сказал Клэй. – Я уже отдохнул на славу.

Верно говорили, что Келлорек гадок, как двухголовая жаба, но верно было и другое – мерзкий толстяк знал толк в еде.
Наевшись до отвала, Клэй погрузился в блаженный дурман дремоты, вдвойне желанной еще и потому, что к трапезе решила присоединиться Валерия (тоже в дурмане). Выглядела она полусонной, все больше отмалчивалась, то вздыхала, то пристально разглядывала фасолинки в кленовом сиропе или легонько стучала столовым ножом по окороку в медовой глазури и тихонько посмеивалась над чем-то, понятном только ей.
Клэй то и дело косился на шрамы, полускрытые рукавами платья Валерии. Когда-то давно Гэбриель жаловался, что его жена пристрастилась к царапке – дурманному зелью из яда грезочервей, которое наносили на порезы на внутренней поверхности руки, – и, похоже, от своего пристрастия Валерия не отказалась до сих пор: царапины были свежими, алыми и чуть воспаленными.
Сейчас Валерия ничем не напоминала ту, в кого много лет назад без памяти влюбился Гэбриель. Как считали многие, именно из-за нее распалась самая знаменитая банда наемников в истории Грандуаля. Конечно же, это было не так – банда распалась из-за совсем другой женщины, – но, хотя Валерия и не потопила корабль «Саги», днище она продырявила изрядно.
Гэбриель встретил Валерию на Празднике Брани, который устраивали раз в три года на развалинах Каладара, бывшей столицы Державы. Это была своего рода осенняя ярмарка, куда со всех концов Пяти Престолов стекались банды, барды и барахольщики, чтобы весело провести трое суток в бесконечных драках, пьянках и гулянках. Однако же Валерия явилась туда в знак протеста, вместе со своими единомышленниками из партии так называемых Единенцев, которые придерживались весьма идеалистических, хотя и малораспространенных взглядов на возможность мирного сосуществования людей и монстров. Чтобы доказать правоту своих воззрений, они избрали кружной путь и решили поджечь ковчег «Саги» – большой крытый возок, который служил наемникам домом на колесах.
Единенцев вовремя остановили, а Гэбриель похитил Валерию и силой привел на вечеринку, устроенную в ковчеге. В обществе коренастых неотесанных наемников Валерия выглядела совершенно неуместно: высокая, тонкая как тростинка, с белоснежной кожей и золотистой канителью волос, в простецком сарафанчике и с веночком на голове. Клэй сразу сказал, что она – как принцесса среди орков, только его никто не услышал.
Как бы то ни было, Валерия с Гэбриелем поцапались с самого начала. Часто говорят, что противоположности притягиваются, вот как лед и пламя, но отношения Гэбриеля с Валерией, хоть и подстегиваемые разницей их мнений, больше напоминали битву совершенно одинаковых мечей. Охваченных пламенем. В ледяную бурю. Шутливый допрос, устроенный Гэбриелем для развлечения гостей, превратился в бурное обсуждение, затем в яростный спор, а потом в откровенную и очень громкую ругань, после чего Валерия предприняла еще одну попытку сжечь ковчег «Саги», запустив зажженным светильником Гэбриелю в голову.
К утру Валерия и Гэбриель без памяти влюбились друг в друга.
Валерия распрощалась с Единенцами – как выяснилось, очень вовремя, потому что неделю спустя ее бывшие единомышленники отправились на пир к племени диких кентавров, не подозревая, что на пиру будут не гостями, а угощением. Валерия сопровождала «Сагу» в поездках по Жути и постоянно спорила с Келлореком, когда речь заходила о выборе очередной работенки. Гэбриель все чаще прислушивался к советам Валерии о делах банды, что вполне устраивало Клэя и Муга, но не очень нравилось Матрику и очень не нравилось Ганелону, который к укоризненным замечаниям о своем жестоком нраве относился с тем же пренебрежением, с каким гора относится к козам, карабкающимся на ее склоны. Продолжалось это до тех пор, пока в волосах Гэбриеля не появился первый цветок…
Локоть Гэба больно врезался приятелю в ребра, и Клэй осознал, что его о чем-то спрашивают.
– Да. Нет. Что? – пробормотал он, надеясь, что такой ответ всех устроит.
– Сколько лет твоей дочке? – повторил Келл. – Как там ее зовут, Талина?
– Талли. Летом девять исполнилось.
– Талли? А полностью как?
– Таллия, – ответил Клэй.
– Ага… – Келлорека интересовал не столько ответ, сколько густая говяжья подливка, которую он старательно накладывал на ломоть хлеба, поверх толстого слоя масла. – А твоя как, Гэб?
Гэбриель, выпрямившись и сложив руки на коленях, сидел напротив посредника и не притрагивался к еде.
– Моя кто? – спросил он.
– Твоя дочь, – прочавкал Келлорек с набитым ртом. – Месяцев семь-восемь назад она наведалась ко мне вместе со своими отморозками, типа банда у них. Хвасталась, что им подвернулась знатная работенка, и без всякого посредника, представляешь? Думала у меня чем разжиться, просила ссудить кое-какое оружие.
– Роза приходила к тебе? – удивился Гэбриель.
Келлорек слизнул подливку с пальцев.
– Я ей обещал подумать, но у меня тут не благотворительная лавочка, ты ж понимаешь. Я коллекционер. Собиратель прекрасных и редкостных вещей. – Он, будто случайно, но, скорее всего, нарочно, взял Валерию за руку; Валерия моргнула, улыбнулась, словно мимо ее носа пролетела бабочка, но так ничего и не сказала. – Короче, ночью эта оторва стащила у меня парочку бесценных раритетов и сбежала. С тех пор от нее ни слуху ни духу.
Гэбриель умоляюще посмотрел на Клэя, но тот поднес к губам кубок и начал долгий, обстоятельный глоток вина; прерывать свое занятие он не собирался до тех пор, пока приятель не объяснит Келлу, что именно произошло с Розой и что они намерены предпринять.
Гэб пустился в объяснения, а Клэй украдкой глядел, как косматые брови Келлорека постепенно ползут вверх, к краю его сальной шевелюры. Валерия слушала молча, с непроницаемым лицом и лишь изредка потирала порезы на руке. При упоминании Кастии глаза Валерии расширились, в них мелькнуло сожаление – невнятное, как стон узника в темнице, – а потом взгляд ее сместился в никуда. Наконец Гэбриель умолк. Келлорек со вздохом подергал бороду, заплетенную в косички, а Валерия изобразила на лице робкую улыбку и пробормотала:
– Очень мило.
Несчастного Гэбриеля будто ножом пырнули. Клэй смутно надеялся, что ошеломление друга перерастет в гнев, но Гэб просто помотал головой и уставился на нетронутую тарелку.
Келлорек кликнул слугу и попросил отвести Валерию в ее покои. Потом в неловком молчании все трое занялись десертом (шоколадный пирог с рубленым миндалем и взбитыми сливками), запивая его сладким красным пивом, после чего Келл вызвался показать гостям свое имение, которое изначально возводилось как великолепный храм Осеннего сына.
– В него вбухали кучу денег, – объяснил Келлорек. – А как построили до половины, кому-то в голову пришла светлая мысль, что храму самое место в канаве. – Те, кто жил на склонах Контова, называли «канавой» собственно долину. – Мол, чтобы возносить богу молитвы, на вершину карабкаться незачем, он и из канавы услышит.
– А зачем вообще нужны храмы? – спросил Клэй. – Куда дешевле взывать просто к небу.
Келлорек посмотрел на него так, будто Клэй предложил тушить пожар, подбрасывая в огонь поленья:
– Как это к небу? Что за хрень ты несешь, Пузочес?!
– Да так, не обращай внимания.
– В общем, – продолжил Келлорек, – когда у жрецов кончились деньги на постройку верхнего храма, я подсуетился и купил все это хозяйство по цене ржавых гвоздей.
Вымощенная камнем дорожка вилась по саду между усыпанных плодами яблонь. Под стенами имения ходили караулом стражники – насущная необходимость, как объяснил Келлорек, поскольку в бывшем храме теперь хранилась обширная коллекция раритетов.
– Ты все еще подыскиваешь работу наемникам? – удивленно спросил Клэй.
– Конечно, – ответил Келл. – Только не так, как раньше. Дело разрослось, в одиночку мне за всем не уследить, поэтому к каждой банде у меня приставлен свой агент для мелких поручений – ну там разобраться с гоблинами или еще что. А крупные заказы я лично передаю тем, кто заслуживает такой чести. Моя доля – половина гонорара, агенту причитается десять процентов, а остальное банда делит между собой.
«Половина?!»
Если бы Клэй все еще сидел за столом, то наверняка бы подавился. Надо же, как все изменилось. А ведь было время, когда Келлорек, как и остальные пять членов банды, довольствовался равной долей, то есть пятнадцатью процентами. Еще десять процентов причиталось барду, но ни один из бардов «Саги» не доживал до того дня, когда с бандой расплачивались за работу, поэтому бардовскую долю Гэбриель относил к «фонду необходимых авантюрных расходов», что включало в себя выпивку, курево и общество женщин легкого поведения. Судя по тому, какие деньги сейчас огребали наемники, неудивительно, что Келлорек жил на широкую ногу.
– А с кем ты ведешь дела? – спросил Гэбриель по пути к высоким бронзовым воротам. – Кто-нибудь из наших приятелей с тобой работает?
Келлорек фыркнул:
– Да все и работают. Моя сеть агентов действует по всей Агрии. Все банды западнее Пятипрестолья у меня в долгу. Ну, кроме ваших старых знакомцев из «Авангарда».
– Неужели «Авангард» еще при деле? – спросил Клэй.
– Ну вроде как, – ответил Келл, не потрудившись объяснить, что это означает.
«Авангард…» Об этой банде Клэй уже давно ничего не слыхал, а ведь когда-то Баррет Снегоступ и его разномастные соратники – Аша, Тиамакс и Кабан – по-дружески соперничали с «Сагой». Подумать только, они все еще странствуют, все еще сражаются с монстрами… От этих мыслей у Клэя заныла поясница.
– Как кто-нибудь зачистит от кобольдов сточную канаву, – разглагольствовал Келл, – так мне перепадает на серебряные ручки к мебели, а если, к примеру, завалят племенную матку василиска, то можно к особняку пристроить новое крыло.
– Или вырыть новый ставок, – добавил Клэй.
– Бассейн, – немедленно поправил его Келлорек.
– А я что сказал?
– Ты сказал «ставок»…
– Слушай, а где мой меч? – прервал их Гэб.
– Чего-чего? – поморщился Келл.
– Где Веленкор?
На лице Келлорека появилось странное выражение, словно у отца, размышляющего, как получше приструнить расшалившееся дитятко. Он приоткрыл массивную бронзовую створку ворот и поманил Клэя с Гэбриелом внутрь.
– Проходите, – сказал он.

Глава 8
Веленкор

Келл провел их под высокие своды часовни, ярко освещенной лампами с зеркальными отражателями. Скамьи убрали, каменные плиты пола застлали мягкими коврами. Часовня была заставлена полками, витринами, стеллажами с оружием, доверху набитыми сундуками и деревянными манекенами, наряженными в разрозненные части доспехов.
– Простите за беспорядок, – сказал Келлорек, оглядывая помещение. – Совершенно нет времени довести все до ума. Ха, а вот кстати… – Он снял с одного из манекенов шлем с длинными нащечниками, торчащими вперед, как ядовитые паучьи челюсти. – Все, что осталось от Лиака-арахнида. Его самого, бедолагу, пожрала склеповая слизь, давно уже. – Келл вернул шлем на место и благоговейно коснулся багровой кольчуги на манекене. – А вот Ратная Шкура, неуязвимая кольчуга Джека Погубителя. Говорят, ее не берет ни меч, ни копье. Между прочим, самого Джека доконал сифилис. Жаль, конечно. – Он вперевалочку пошел по часовне, то и дело останавливаясь и показывая свои сокровища. – Вот Ведьмин Лук, а вот латные рукавицы Эрла Однорукого… – Он махнул в сторону книжных полок у стены. – А вон там всякая литература, написанная до краха Державы. А эти сапоги носила Будика, Морская Волчица Салагада. Бесценные сокровища! – воскликнул он. – Но ничто не сравнится вот с этим…
Он вальяжно повел рукой в дальний полутемный конец зала, где на постаменте высилась статуя Осеннего сына, лицу которого придали некоторое сходство с Келлореком. В одной руке изваяния был традиционный символ Вайла – факел, а вот в другой вместо серпа был…
«Меч», – запоздало сообразил Клэй, а Гэб еле слышно прошептал:
– Веленкор…
Издалека меч испускал слабое голубовато-зеленое сияние, а по всему клинку струилось легкое марево, срываясь с острия, как дымок задутой свечи.
Появление бывшей жены заметно расстроило Гэбриеля, но сейчас он выглядел совершенно прибитым. На лице застыло выражение крайнего отчаяния и стыда, как у отца, которого нищета вынудила отдать свое чадо в кабалу.
– Ты обещал его вернуть, – неуверенно произнес Гэб дрожащим голосом. – Ты обещал, что если мне будет очень нужно, то… – Он тяжело сглотнул, в глазах блеснули слезы. – Келл, мне очень, очень нужно. Честное слово.
Келлорек долго молчал, лениво поглаживая один из тяжелых медальонов на груди.
– Обещал, говоришь? – с невинным видом осведомился посредник. – Как-то это на меня не похоже. Помнится, я с тобой за него рассчитался по-королевски, вернул твои долги Гильдии наемников. Так что меч у меня по праву. Точнее, он теперь мой, целиком и полностью.
– Но ты же обещал…
Келл небрежно махнул рукой:
– Да-да, ты уже говорил, что я там якобы обещал. Но я к этому мечу прикипел прямо всей душой. Видишь ли, друинские мечи на деревьях не растут и на дороге не валяются, а твоя дочь-оторва украла у меня пару друинских клинков, и вот их-то мне уж точно никто не вернет.
– Келл, умоляю, я… – начал было Гэб.
Келлорек не стал его слушать:
– А ты просишь ссудить тебе бесценный прославленный клинок, известный на весь Грандуаль, чтобы… Чтобы что? Чтобы ты унес его в проклятую Жуть да там с ним и сгинул? Ты хоть понимаешь, что мне вернут меч, только если кто-нибудь случайно наткнется на твои кости, да и то неизвестно когда?! – Он скрестил волосатые руки на груди. – Нет уж, меч останется у меня.
На миг лицо Гэбриеля едва заметно дрогнуло от ярости, и он подскочил к посреднику:
– Слышь, ты…
Тут из темных ниш выступили два кряжистых исполина и неуклюже двинулись на Гэбриеля. Големы, вполовину выше Клэя, были все же помельче того, что везли на параде «Всадники бури»; эти махины были высечены из потускневшего от времени черного базальта, а руны в их глазницах мерцали ярко-зеленым светом, будто в ответ на какой-то неслышный приказ. От тяжелой поступи задребезжали стекла в витринах. Големам оставалось сделать два шага до Гэбриеля, но тут Келлорек воздел ладонь:
– Стоять!
Клэй заметил в руке посредника медальон, на котором сияла та же руна, что и в глазницах големов. Механические чудища замерли.
– Ну что, Гэб, а теперь попробуй забрать Веленкор, – предложил Келл. – Если получится, он твой.
Гэбриель с трудом отвел взгляд от ближайшего голема:
– Правда?
– Правда, правда, – подтвердил Келлорек, с поклоном отступая в сторону; он снова осклабился, но уже без прежнего радушия.
В юности Келл промышлял преступными делами. Впоследствии его жестокий, нахрапистый нрав стал большой подмогой в посредничестве, когда приходилось выколачивать деньги из тех заказчиков, что пытались отвертеться от оплаты за уговоренную работу. Однако если раньше Клэю такая жестокость была по душе, то теперь он горько об этом сокрушался.
– Ну, давай же, – подначил Келлорек. – Бери, не стесняйся.
Гэбриель, с опаской направившись к статуе, зацепился за угол золоченого саркофага и едва не упал.
Посредник гаденько захихикал:
– Эй, осторожнее! Там Кит Неубиенный. Дохлый, как дверной штырь, но ему только дай побегать да языком почесать. То еще трепло, не зря же я его туда запер.
Гэбриель медленно поднялся по ступеням помоста, на последней ступеньке обернулся. Так и не найдя слов, чтобы подбодрить друга, Клэй просто кивнул. Было ясно, что Гэб не сможет выдернуть меч из руки изваяния, и Келлорек это тоже хорошо понимал.
С другой стороны, если подумать, то вот же он, Клэй, здесь, а не дома, с женой и дочкой. Нет, от Гэбриеля можно ожидать всякого, он способен на любые сюрпризы.
Сначала Гэб резко дернул клинок, но тот не шелохнулся. Гэбриель расправил плечи, кашлянул, уперся ладонью о локоть изваяния и, покрепче обхватив рукоять, потянул меч на себя. Шли секунды. Гэбриель прервал свое занятие, размял пальцы и взялся за меч еще раз. Келлорек и големы молча смотрели на происходящее: посредник с интересом, а големам все было по фигу. Клэй даже дышать перестал и лишь молился про себя, чтобы Веленкор выскользнул из каменной руки божества и со звоном упал на пол.
Вместо звона послышалось тихое завывание, будто откуда-то издалека. Звук нарастал, усиливался и наконец перешел в протяжный, визгливый вой – Гэбриель изо всех сил тянул клинок. В конце концов он сдался и, тяжело дыша, с ненавистью уставился на свою правую руку, как будто она его предала.
– Ну что, Пузочес, – дружелюбно обратился к Клэю Келлорек. – Я погляжу, ты сберег Черное Сердце. Такому сокровищу не место на захолустной заставе. Давай я его у тебя куплю?
– Не продается, – буркнул Клэй; ему очень не понравился странный поворот беседы.
– Да ладно тебе… Я вот за этот раритет готов отвалить… ну, марок пятьсот. По-моему, сейчас тебе золото важнее, чем старый обшарпанный щит.
Пятьсот престольных марок! Клэй отчаянно старался сохранить невозмутимое выражение лица. Келлорек не любил торговаться, бил наотмашь. А пятьсот золотых монет для Клэя – целое состояние. Можно начать новую жизнь, пристроить дочку в хорошую охфордскую школу, распрощаться с опостылевшим зеленым плащом караульного, открыть постоялый двор, о котором они с Джинни давно мечтали… Жаль, конечно, что Черное Сердце над камином уже не повесишь, зато можно придумать что-нибудь другое. Например, картину. Или оленью голову. Посетителям ведь нравится ужинать под остекленелым взглядом отрубленной оленьей головы…
Келлорек, заметив замешательство Клэя, продолжил сиропно-сладким голосом:
– А ты все дурью маешься, Пузочес. Хорошо еще, если потеряешь только щит. – Он кивнул в сторону Гэбриеля, который повис на руке изваяния, пытаясь разомкнуть каменные пальцы. – Тебе и вправду охота лезть в Жуть? Там ведь если чудовища не прикончат, так дикари сожрут. Или подцепишь черногниль… – Он покачал головой. – Думаешь, твои бывшие соратники так прямо все бросят и отправятся с вами? Муг сейчас проворачивает прибыльное дельце, а Матрик сидит на престоле, правит страной, он от этого ни за что не откажется, ни за какие сосульки в преисподней. А Ганелон… по-моему, Ганелон вас всех ненавидит лютой ненавистью. Сам знаешь за что.
– Ай! – Гэб, умудрившись порезаться о край клинка, прижал окровавленную ладонь к груди и слабо попинал меч в надежде хотя бы чуть-чуть его расшатать.
«Ох, наверное, Веспиан, покойник несчастный, где-то в могилке вертится волчком, места себе не находит, – подумал Клэй и не удержался от ухмылки, представив себе эту картину. – При необходимости пнуть…»
Келлорек захохотал и объяснил Клэю:
– Статуя заколдована. Высвободить меч можно, только если снять с него заклятие. А то мало ли, кто-нибудь сюда залезет украдкой и уволочет мои сокровища. Нет, я этого не допущу.
Клэй вздохнул: что ж, придется объяснить Гэбриелю, в чем дело, хотя другу, конечно, стыдно будет, что сам не дотумкал…
Келлорек, однако же, неверно истолковал вздох Клэя:
– Ну вот, я так и знал, Пузочес, что ты сделаешь верный выбор. Ты ж у нас самый умный. Я сначала удивился, что Гэбу удалось подбить тебя на гиблое дело, но теперь, считай, тебе повезло. Давай сюда щит, а я схожу за деньгами.
– Не стоит, Келл, – вежливо улыбнулся Клэй.
Зубастая ухмылка посредника скукожилась, будто елдак, облитый ледяной водой.
– Ах, не стоит?
Клэй двинулся к помосту, но Келлорек своей тушей преградил ему дорогу и прорычал:
– Между прочим, Роза уже окочурилась. И все это понимают: и я, и Валерия, и каждый придурок к востоку от Жути. Одни вы, шуты гороховые, не желаете этого признавать. Вот Роза сдохла, а если Гэб сунется на выручку, то и он сдохнет. – Вонючее дыхание посредника пахнуло Клэю в лицо. – Кстати, про пятьсот марок и думать забудь, я за щит больше сотни не дам. И скажи спасибо, что я вас с этим вот мешком дерьма не нарядил в латную броню и не бросил обоих в бассейн.
– Слушай, на фига он тебе сдался, этот бассейн? – спросил Клэй.
Келл набрал полную грудь воздуха, готовясь пойти вразнос, а Клэй ухватил медальон с големовыми рунами и что есть силы саданул посредника в морду. Келлорек отшатнулся, налетел на золоченый саркофаг Кита Неубиенного, и толстая цепь, на которой висел медальон, лопнув, разлетелась на мелкие колечки.
– Келл, у меня тут появилось встречное предложение, – сказал Клэй, разглядывая медальон: на ощупь безделушка оказалась теплой и мелко подрагивала на ладони. – Ну-ка живо ноги в руки и чеши отсюда. Даю тебе пять секунд форы, а потом спущу на тебя этих молодцов… – Он кивнул в сторону двух исполинских стражей. – Будешь начинкой в их глиняном пирожке.
Кровь багровой маской застыла на лице Келлорека. Он осторожно потрогал зуб – не выбит ли? – и заорал:
– Сволочь! Сукин сын! Да чтоб тебе мерзлые титьки Морозной Матери…
– Четыре… – начал отсчет Клэй.
– Эй, погоди, – взмолился посредник. – Я же пошутил. Ты что, шуток не понимаешь? Мы же…
– Три…
– Да погоди же ты!
– Два…
Келлорек сорвался с места. Когда топот стих вдалеке, Клэй подошел к помосту. Гэбриель обессиленно привалился к подножью изваяния. На каменный пол капала кровь с израненных пальцев правой руки.
– Гэб…
– А ты что думаешь?
– В смысле? – заморгал Клэй.
– Ну, про Розу. Жива она или нет?
«Может, и нет», – подумал Клэй, но вслух этого говорить не стал.
– Гэб, мы ее отыщем, вот увидишь. Только сначала пойдем-ка отсюда, а то Келл вот-вот вернется с подмогой.
За прочными дверями часовни слышался голос посредника, а где-то совсем рядом заскрежетали камни. Клэй огляделся: тяжелая крышка золоченого саркофага медленно съезжала в сторону. За край крышки цеплялись иссохшие костлявые пальцы.
Кит Неубиенный – но уж точно не живой – пытался выбраться на свободу. Клэй решил, что от этого создания лучше держаться подальше, и поднял над головой медальон, управляющий големами, – кто его знает, может он должен быть на виду.
– Возьми его на руки, – велел Клэй, и один из големов послушно исполнил приказ.
Клэй повернулся ко второму, указал на стену:
– Пробей здесь дверь, пожалуйста.
«Клэй Купер, ну ты даешь! Надо же, с големом вежличаешь… Эх, вот Джинни бы обрадовалась…»
Руны в глазницах механического исполина вспыхнули зеленым. Голем плечом пробил дыру в кирпичной стене, а потом расширил проход кулаком. Снаружи было темно. Сюда, на вершину холма, ночной ветерок доносил лишь едва заметные запахи из долины: тянуло дымом и кисловатой вонью немытых тел.
– Вперед, – сказал Клэй и вышел следом за первым големом.
Замыкал шествие второй голем с Гэбом на руках.

Глава 9
Проклятие Отступника

На следующий день, к полудню, приятелям встретился крестьянин, у которого телега сломалась под грузом огромных копен сена. Один из сыновей крестьянина на лето присоединился к банде наемников, а другой ушел в Контов поглазеть на парад да и застрял там надолго. Клэй вручил крестьянину Келлореков медальон и объяснил по мере сил, как он работает.
– Только ими лучше пользоваться ночью, – сказал Клэй, ткнув большим пальцем за плечо, на громадных големов. – А то их кое-кто будет искать пару недель – здоровый такой урод, злой до ужаса.
Крестьянин рассыпался в благодарностях и первым делом велел големам помахать Клэю и Гэбу на прощание. Выглядело это очень странно.

– Вот и пришли. – Гэб указал на вершину лесистого холма, где на фоне белесого осеннего неба торчала полуразрушенная башня.
Клэй сначала решил, что она напоминает согнутый палец или сломанный клык, но потом вспомнил плакаты с рекламой феноменального фаллического филактерия, и башня сразу стала похожа на кое-что другое.
– Он вроде бы дома, – сказал он, кивая на столб сине-зеленого дыма, струившийся из дыры в проломленной крыше.
Починки не требовала только входная дверь из прочных дубовых досок. На ней висел бронзовый дверной молоток в виде гримасничающего сатира с медным кольцом в зубах. Гэб лениво стукнул в дверь, и сатир встрепенулся:
– Хты?
Гэб почесал в затылке:
– Прости, не понял.
– Кыкые у выш деы х-хыжяиу? – вопросил дверной молоток.
– Чего-чего?
– Чего вам надо? – медленно сказал сатир, выговаривая слова почетче, насколько позволяло кольцо в зубах.
Гэбриель посмотрел на Клэя. Тот в очередной раз изобразил пожатие плечами – одно из нескольких в его репертуаре.
– Ну… с Мугом повидаться.
– Ш Мугом повидытьшя! – шепеляво промямлил сатир. – А как выш пведштывить?
– Гэбриель. И Клэй Купер.
– Пвевошходно. Подождите здешь минутошку, хожяин выш шково пви…
Внезапно дверь распахнулась, и из башни вышел Муг, одетый в какой-то нелепый наряд, больше всего похожий на детские ползунки – темно-синие, с лунами и звездами. Сам Муг был тощим, с длинной белой, как вата, бородой, а плешивую макушку обрамлял венчик тонких серебристых волос; из-под седых кустистых бровей сверкали ярко-синие глаза.
– Гэбриель! Клэй! – Волшебник, радостно кудахтая, запрыгал на пороге, как гигантский младенец-переросток, а потом раскинул костлявые руки и обнял друзей. – Ох, да за-ради всех сисек и сонма крошечных божков! Долго же мы не виделись! – Он укоризненно взглянул на дверной молоток. – Стив, я же тебе тысячу раз говорил, не держи друзей в дверях!
– Пвошу пвощения, хожяин, но выньше двужья к вым не пвиходили. Вот шегодня певвый важ.
– Первый раз? Ну да, конечно, но… – Он строго погрозил пальцем. – Смотри у меня, Стив. Чтоб такого больше не повторялось.
Дверной молоток, невзирая на кольцо в зубах, скорчил огорченную гримасу:
– Будет ишполнено, хожяин.
– Вот и славно. Да вы входите, входите! – Муг повернулся и поманил нежданных гостей за собой; как и предполагал Клэй, на заднице Муговых ползунков красовался откидной клапан на пуговицах. – Это вы удачно ко мне заглянули!
В башне волшебника все было именно так, как и представлял себе Клэй. Зал первого этажа был заставлен столами и тумбочками, на которых красовались алхимические реторты, хрустальные шары и великое множество каких-то пузырьков без единой наклейки, что несколько настораживало. Шкафы и полки вдоль стены ломились от книг и стандартного набора подручных колдовских средств: оскаленные черепа, связки трав и банки с какими-то жидкостями, в которых плавали чьи-то глазные яблоки и много еще чего, включая молочно-белый зародыш дракона, хотя, возможно, это был окаменевший клубень батата.
У противоположной стены в клетках – их было штук десять, если не больше, – сидели какие-то звери. Клэй опознал барсука и скунса, а вот остальных никогда в жизни не видел, например слона размером с собаку или восьминогого хорька с головами с обеих концов гибкой тушки. Впрочем, определенную тревогу внушали не только незнакомые твари, но и длинный деревянный стол, озаренный тусклым светом. Под белой простыней на столешнице смутно угадывались человеческие очертания.
Волшебник направился к столу, на ходу махнув рукой в сторону очага, где висел дымящийся котел:
– Вы есть хотите?
Клэй вспомнил сине-зеленый дым над проломленной крышей башни. В котле булькало подобие супа, но варево едко воняло паленым волосом.
– Нет, спасибо, мы только отобедали. А почему удачно?
– Что удачно? – недоуменно поморщился Муг.
– Ну, что мы к тебе удачно заглянули, – подсказал Клэй.
Волшебник, обернувшись, печально улыбнулся.
– Как раз к чуду подоспели, – объявил он и вцепился в край простыни.
«Ох, лишь бы не труп, – мысленно взмолился Клэй. – Что угодно, лишь бы не труп!» Муг всю жизнь ненавидел некромантов, но если надолго оставить старого одинокого волшебника в древней башне, то рано или поздно он наверняка начнет интересоваться непостижимыми тайнами черной магии.
Муг театральным жестом сдернул простыню со стола. К счастью, под простыней оказался не труп. И вовсе даже не человек, a древей. Когда-то Клэй одного такого прикончил и распилил на дощечки, чтобы сделать из них щит. Правда, Черное Сердце был старым дубом, вдесятеро выше человеческого роста и вдобавок с легкостью разорвал бы быка напополам. А на столе лежал маленький чахлый ясень. Вполне себе живой.
И злющий-презлющий. Увидев Муга, древей отчаянно задергался, пытаясь разорвать путы, привязывавшие его к столу. Тонкие веточки – их даже конечностями не назовешь, так, прутики – упрямо тянулись к волшебнику. Положим, взрослому человеку это хлипкое создание не причинило бы вреда, а вот древеи, некогда осадившие Полый Холм, были вполне себе великанами, в полном соку, без разбора глотали людей или переламывали их, как сухие хворостины.
С древеем на столе было что-то не так. Его плоть или там кору – непонятно, как положено называть шкуру существа, которое с виду дерево, а на самом деле не дерево, – покрывали темные пятна лишайников, расползшиеся по стволу, то есть по туловищу и лицу. Досталось и хлипким отросткам конечностей: листва на них свернулась и побурела, как пергамент, спасенный из огня.
– А зачем ты… – начал Гэб.
Древей обернул к нему вроде бы лицо и дико заверещал, издавая жуткий булькающий храп.
Муг ласково коснулся ствола, а древей тут же попытался царапнуть волшебника кривыми веточками.
– Ш-ш-ш, не бойся, Тьюринг. Это мои друзья, Гэбриель и Клэй. Помнишь, я тебе про них рассказывал? Они пришли посмотреть на твое исцеление.
Тьюринг нацелил почерневший отросток Мугу в глаз, но волшебник ласково отвел сучковатую ветку в сторону.
– Исцеление от чего? – спросил Гэбриель.
Клэю тоже стало любопытно – неужели древею понадобился феноменальный фаллический филактерий?
Волшебник взглянул на друзей, теперь уже без всякой радости. Ярко-синие глаза были холодны, как замерзший пруд зимой.
– От черногнили, – сказал Муг.

Как правило, волшебникам свойственна одержимость, и Муг не был исключением. На памяти Клэя главными увлечениями Муга были две вещи.
Во-первых, совомедвед, мифическая тварь, которую никто и никогда не видел, но Муг (вместе с горсткой безумных единомышленников) искренне верил в ее существование.
Во-вторых, черногниль, уничтожившая множество искателей приключений, включая человека, которого Муг любил больше всего на свете, – его мужа Фредрика. Впрочем, Муг пытался найти чудодейственное средство от этого неизлечимого недуга еще до того, как Фредрик подцепил Проклятие Отступника, ну а затем, по вполне понятным причинам, это превратилось в навязчивую идею. Когда стало ясно, что «Сага» вот-вот распадется, волшебник без сожаления расстался с бандой и целиком посвятил себя борьбе с болезнью.
К несчастью, ни Муг, ни его муж с болезнью не совладали. Фредрик умер через несколько месяцев после того, как «Сага» распалась, а Муг, судя по всему, не оставлял надежды победить заклятого врага, который лишил волшебника всего самого дорогого в жизни.

Тьюринг умер.
Спустилась ночь. Сквозь проломленную крышу второго этажа в башню глядели звезды. Гэбриель выволок котел из очага и развел огонь пожарче. В кладовой нашелся черствый каравай, корзина переспелых помидоров и кусок твердого сыра, и Клэй настрогал бутерброды.
Муг горевал целый день: сначала у трупа древея, потом в захламленной алхимической лаборатории, затем на ступеньках лестницы, ведущей на второй этаж. А теперь он забрался в огромное мягкое кресло, подтянул колени к подбородку и продолжал горевать.
– Безнадежно, – то и дело бормотал он.
Так продолжалось уже часа два.
Костлявыми пальцами Муг дергал длинную белую бороду и зыркал из стороны в сторону, как муж-отравитель в страхе перед появлением разгневанного призрака жены.
– Ты сделал все, что мог, – сказал Гэбриель, сознавая, что утешение звучит неубедительно.
Муг не удостоил его ответом и продолжил безостановочный шепот:
– Безнадежно, безнадежно…
Клэй долго и упорно жевал бутерброд, заодно обдумывая, что бы такого сказать. Одними соболезнованиями горю не поможешь, да Клэй не очень-то и умел, а потому избрал иной метод, не раз опробованный на Талли, когда она упрямилась, – отвлечение.
– Слушай, а вот зверюшки в клетках – у них тоже черногниль?
Муг рассеянно кивнул.
– Ты их сам наловил, что ли?
Волшебник приподнял голову, хмуро взглянул на клетки и снова кивнул:
– Ага, почти всех.
– Ты бы поберегся, – не отставал Клэй. – Все-таки Жуть – место опасное.
Муг потер глаза кулаком. Дурацкие ползунки делали его похожим на огромного младенца.
– Кое-кого, ну вот Тьюринга например, я купил у наемников. Только наемники не любят соваться в Жуть, трусят. Туда только «Ренегаты» иногда захаживают. А еще говорят, «Всадники бури» недавно из турне вернулись. Кстати, завтра в Контове будет парад в их честь…
– Так ведь он вчера был, – сказал Гэбриель.
Муг удивленно заморгал.
Клэй отряхнул крошки с рубахи и спросил:
– Ты хоть охрану берешь с собой?
Волшебник, презрительно фыркнув, обвел рукой скромную обитель:
– Где ж мне взять деньги на наемников? Алхимия – дорогое удовольствие. Вот, приторговываю филактерием, свожу концы с концами. Хорошо, в Контове вислых херов – как в промерзшей преисподней, а то б я давно разорился. И вообще, в Жуть я хожу с умом, я же все-таки настоящий волшебник, а не дешевый шарлатан, что сбывает на углу колдовские зелья за серебряную монетку. С парой-тройкой монстров я как-нибудь справлюсь.
К Мугу постепенно возвращалось хорошее настроение, но Клэя не оставляла тревога.
– Меня волнуют не монстры, – заявил он. – А вдруг ты…
Взглянув на Гэбриеля, Клэй замялся и мысленно обозвал себя дураком. Волшебник и так страдал целый день, не стоило напоминать ему о смерти Тьюринга, а заодно и о кончине Фредрика – уж слишком это было жестоко. Однако же Муг только рассмеялся – почти без горечи.
– Что вдруг, Клэй? – спросил он. – Вдруг я подцеплю черногниль?
– Ну, в общем-то, да.
– Так ведь я уже подцепил.

Глава 10
Сквозь зеркало

Слушай, ты не… – начал Клэй и осекся. – Если… – Он снова осекся. – Ты… Не может быть… Ну, это… Неправда, – тупо заявил он.
Гэбриель смотрел ошеломленно, как бедолага, неожиданно попавший на острие кентавровой пики.
Волшебник сбросил левый тапок и поднял ногу, чтобы Клэй сам увидел черную корку на мизинце и безымянном пальце.
– Не бойся, она не заразная. Проклятье Отступника настигает только тех, кто слишком долго шастает по Жути.
Клэю пришло на ум много всяких замечаний, по большей части включавших в себя слова «редкий мудак» и «обалдуй хренов», но он ограничился простым вопросом:
– Ну и ради чего?
– Ради чего я подвергаю себя опасности? – уточнил Муг, надевая тапок и снова усаживаясь в кресло. – Видишь ли, для опытов мне нужны зараженные экземпляры, вот как Тьюринг. Мне надо понять, какие зелья вообще бесполезны, а от каких есть хоть чуть-чуть пользы, и разобраться, почему это происходит.
– Так попросил бы… – Клэй едва не сказал «гнильцов», но вовремя поправился: – Тех, кто уже заразился. Мы вот в Контове одного видели.
Волшебник пожал костлявыми плечами:
– На их прокорм нужны деньги. А потом, с людьми не обойдешься без чувств. Вот я расстроился из-за Тьюринга, а ведь он – дерево! Между прочим, однажды ночью он меня едва не задушил. – Муг печально улыбнулся. – Эх, привязался я к этому стервецу!
– А если против черногнили нет лекарства? – спросил Клэй. – Вдруг ты только зря потратишь время и жизнь свою загубишь ни за что?
Печальная улыбка не сходила с лица волшебника.
– Ну, у меня все равно нет иного выбора. Я полжизни угробил на поиски средства от этой проклятой заразы, да только так ничего и не нашел. К тому же я холост и бездетен. А у тебя вот есть дочка…
– Да, но…
– У вас обоих дочери, – сказал Муг. – А у Матрика уже пять или шесть детей. Между прочим, он король Агрии! А Ганелон… ну, он Ганелон хренов, и этим все сказано. А что я? Какую я по себе память оставлю? Ни семьи, ни друзей – только вы, ребята. Что я такого особенного в этой жизни совершил?
– Ну… – Клэй в отчаянии уставился на ящики, обклеенные рекламой с подмигивающей рожей Муга.
– Ага, вот эректильную дисфункцию я прям за горло взял! – фыркнул волшебник, изобразив, как он обеими руками сжимает воображаемое… воображаемый… Клэй поспешно отогнал возникшую в уме картинку. – Нет, – сказал Муг. – Раз уж я всю жизнь положил на борьбу с этой заразой, так от нее и сдохнуть не жалко. Разумеется, если я не найду лекарства. О, а хотите горячего шоколада?
Клэй раскрыл было рот, но тут же его закрыл. Эту тему можно было обсуждать долго, возвращаясь к одним и тем же заезженным доводам, а спорить с Мугом было бесполезно. Волшебник был упрям, как бука в свой день рождения, – взять хотя бы ту же черногниль – и с горем справлялся по-своему, странным образом.
Гэбриель поднял руку и сказал:
– С удовольствием.
Муг вскочил, налил воды из кувшина в медный чайник, повесил его над огнем и вытащил из шкафчика нечто, обернутое в тряпицу, – как выяснилось, плитку черного шоколада.
– Эй, а вы зачем ко мне заявились? – спросил волшебник, оглянувшись на друзей. – Только не говорите, что Матрик вас обоих пригласил на совет Престолов, а про меня забыл.
– Чего-чего? – переспросил Клэй.
Волшебник отрезал от плитки кусок шоколада и начал толочь его в ступке.
– Ну, совет же созвали из-за того, что орда взяла в осаду Кастию. Говорят, будто всеми монстрами заправляет какой-то друин. Он пару недель назад явился в Пятипрестолье и потребовал встречи со всеми правителями Грандуаля.
– Друин? – удивился Клэй.
– А где встреча? – спросил Гэбриель.
Муг перевел взгляд с одного на другого:
– Ага, друин. Именует себя герцогом Крайнийским.
Клэй выцепил языком помидорное семечко, застрявшее в передних зубах.
– А с каких пор в республике завелись герцоги?
– Они и не заводились, – сказал Муг. – По-моему, этот друин вообще не имеет отношения к республике. Точнее, он ее терпеть не может. Скорее всего, он именует себя герцогом ради грандуальских правителей. Носитель герцогского титула – явно высокопоставленная особа благородных кровей, а потому заслуживает внимания. Это вам не какой-нибудь вульгарный Верховный Бог-Император города, в прошлом называемого Кастия.
– Ну да, – пожал плечами Клэй.
– А может, он просто мудак, – предположил Гэбриель.
– Все может быть, – рассмеялся Муг. – Так вот, совет проведут здесь, в Агрии.
– И на совет приедут все правители Грандуаля? – спросил Клэй.
Волшебник кивнул:
– Приедут те, кто сможет, а кто не сможет – пришлет своих посланников. И не важно, настоящий он герцог или нет, у него стотысячная армия монстров, и этого больше чем достаточно. Ну и потом, когда еще посмотреть на живого друина?
«Что правда, то правда», – подумал Клэй. Сам он встречал нескольких друинов, но все они таились в Жути. Друинов вообще было немного, их считали безобидными, а в человеческие поселения они не наведывались, потому что жители Грандуаля питали определенную неприязнь к бессмертным существам, которые относились к людям как к имуществу. Вдобавок ходили слухи, что если смазать лысину друиновой кровью, то обрастешь роскошной шевелюрой, поэтому на друинов охотились все, кому не лень.
– А как ты думаешь, правители отправят войска в Кастию? – с надеждой спросил Гэб.
Клэй тоже затаил дыхание. Если правители и правительницы Грандуаля решат отправить войска на битву с Жуткой ордой, то он, наверное, сможет вернуться к Джинни…
«Не загадывай наперед, Купер, – велел он себе. – Пока поднимут войско, пока оно переберется через Жуть… Это ж сколько месяцев пройдет, подумать страшно. Полгода, не меньше. А как долго продержится Кастия?»
– Не знаю, – ответил Муг и на вопрос Гэбриеля, и на невысказанные опасения Клэя. – Агрия с Картеей враждуют. Нармерия держится особняком, а северяне не могут разобраться между собой, не то что с сопредельными государствами. – Он отсыпал шоколадный порошок в две кружки. – А фантрийцы… Между ними и Кромешной Жутью – весь Грандуаль. По слухам, русалы участили набеги на фантрийское побережье.
– Селки, что ли?
– Ну, «русалы» красивее, – пожал плечами Муг.
– Не то чтобы очень, – сказал Клэй.
Когда чайник засвистел, Муг снял его с огня, разлил кипяток по кружкам и начал помешивать шоколад.
– Кстати, вы мне так и не ответили, что привело вас в мою скромную обитель.
Клэй посмотрел на Гэбриеля, который старательно разглядывал звезды над вторым этажом башни, и вздохнул: «Значит, снова мне отдуваться».
– Мы идем в Кастию.
Дзынь-дзынь-дзынь… Звяканье ложки смолкло.
– Что? В Кастию? Ох, ради мерзлой преисподней! Что вы там забыли? Кастию же вот-вот сотрет в порошок Жуткая орда, какой не бывало с самой Войны Возрождения!
– Ну да. Только там Гэбриелева дочка.
Волшебник помрачнел:
– Ах вот оно что…
– Потому мы и… – Клэй сглотнул. «Да говори уже, Купер». – В общем, мы хотим собрать банду. Если получится.
Он умолк, ожидая возражений Муга: мол, дела не позволяют, надо же кому-то продавать филактерий, искать несуществующее средство для исцеления черногнили, приглядывать за зверями в клетках, да и стар он уже, лучше медленно подыхать дома, чем таскаться по чащобам, где за каждым кустом прячутся злобные монстры… Из всех возможных причин для отказа Муг, наверное, выберет именно эту. Впрочем, Клэй его нисколько не винил.
– Отлично! – вскричал волшебник. – Нет, я не про Розу. Ох, Гэб, это ужасно, просто ужасно. А вот собрать «Сагу»… Это же здорово! Снова все вместе, как в старые добрые времена!
– Значит, ты не против? – спросил Клэй.
– Нет, конечно! Я с вами. Или я вам не друг?
Клэй замялся, припомнив свой резкий отказ на предложение Гэбриеля.
– А как же твои опыты?
– Они никуда не денутся. Вот вернемся – я снова ими займусь. Нам же надо выручать Розу. Да и потом, мне теперь черногниль не страшна. – Он поглядел на смущенные лица Клэя и Гэбриеля. – Шучу, шучу… Или, по-вашему, шутка неудачная? Что ж, вам виднее. В общем, я с вами.
Он подошел к Гэбриелю и протянул ему кружку. Клэй, учуяв аромат горячего шоколада, пожалел, что вовремя не поднял руку.
– За «Сагу»! – провозгласил Муг, чокнулся с Гэбриелем и поднес кружку к губам, но тут в дверь громко постучали.
– Кыкие у выш делы к хыжяину? – прошепелявил Стив сквозь кольцо в зубах.
За дверью кто-то неразборчиво переговаривался, а потом знакомый голос произнес:
– Аркандий! Муг, ты дома, приятель? Открывай, это Келл.
Клэй с Гэбриелем в ужасе переглянулись.
Муг бросился к двери:
– Келлорек? Погоди, я сейчас…
Клэй запоздало зажал волшебнику рот и прошептал на ухо:
– Мы хотели забрать Гэбов меч у Келла, а он нас чуть не убил.
– Веленкор? Откуда у Келлорека Веленкор? – удивился Муг.
– Потом объясню, – торопливо сказал Клэй, заметив, что Гэбриель собирается с духом.
– У тебя гости, что ли? – приятельским тоном поинтересовался Келлорек из-за двери. – Никак, Пузочес и Гэб заглянули на огонек? Давай открывай, мы все и обсудим по-дружески.
Стив снова осведомился:
– Какие у выш делы к хы…
Дверь содрогнулась от мощного удара. Дверной молоток тут же растерял всю вежливость:
– Шволочь! Ды кык ты шмеешь меня…
Еще один тяжелый удар сотряс дверь, и Стив умолк.
– Муг! – Дружеские нотки исчезли из голоса Келлорека быстрее, чем вино из дырявого бурдюка. – Открывай немедленно!
Волшебник вырвался из рук Клэя и метнулся к соседнему столу, где на куске темного бархата лежал хрустальный шар, в котором мельтешила белесая муть. Муг отставил кружку и коснулся шара. Белесый туман превратился в лиловую дымку, на миг проступило какое-то изображение – и тут же пропало, снова сменившись дрожащей хмарью.
– Я его купил у ведьмы, что до меня здесь жила, – торопливо объяснил волшебник, раздраженно шлепая по шару. – Проклятая штуковина работает через раз, сил нет никаких. Прямо хоть начинай книги читать. – Он уткнулся носом в стеклянную поверхность, неразборчиво пробормотал какое-то заклинание, потом выругался и снова хлопнул по шару. – Вот же ж долбаная хрень!
Внезапно в шаре возникла четкая картинка, и в животе у Клэя похолодело, как у путника, столкнувшегося с медведем. Келлорек, облаченный в чешуйчатые доспехи и плащ, подбитый черным мехом, стоял на пороге, в окружении шестнадцати стражников – громил, вооруженных до зубов. Один из стражников, настоящий амбал, с зажженным факелом и тяжелой кувалдой в руках, подступил к самой двери. Бронзовый дверной молоток был расплющен в лепешку.
– Ох, бедный Стив! – простонал Муг. – С каких это пор Келлорек заделался такой сволочью?
У Клэя зародилось подозрение, что посредник, едва появившись на свет, уже задал жару повитухе, но сейчас размышлять об этом было некогда.
– Надо уносить ноги. Здесь есть черный ход? Или тайное подземелье? – Клэй озабоченно огляделся, но ничего такого не обнаружил. – Как нам отсюда выбраться?
Волшебник на миг задумался, а потом кивнул:
– Ну, есть способ. Только это рискованно.
«Только это рискованно…» На памяти Клэя Муг произносил эти слова раз сто, если не больше. Как правило, они предвещали блистательный провал, но иногда волшебнику удавались настоящие чудеса.
Клэй шумно выдохнул:
– Говори, не томи.
– Вы бегите наверх, – Муг кивнул на полуразрушенный второй этаж, – а я тут кое-какие вещички соберу.
Первым делом он схватил хрустальный шар, торопливо обернул его в бархатный лоскут и сунул в суму. Потом туда же отправились всякие пузырьки и фиалы – Муг швырял их небрежно, не опасаясь, что они разобьются.
– Идите уже! – поторопил он друзей. – Я сейчас.
Клэй бросился к лестнице, Гэбриель за ним. На втором этаже Клэй огляделся в поисках выхода. Над проломленной крышей башни расстилался сверкающий ковер небес, усеянный яркими звездами. В их сиянии Клэй увидел узкую кровать у стены, еще одну книжную полку, прикроватный столик – и никакого пути к бегству. Даже окна были слишком высоко, под остатками крыши.
Гэбриель, разинув рот, уставился в ночное небо.
– В чем дело? – Клэй посмотрел наверх, ничего особенного не заметил и спросил Гэба: – Чего ты там не видел? Небо? Звезды?
– Это не звезды, – прошептал Гэбриель.
– А что же, по-твоему…
«Не звезды… – сообразил Клэй. – Пауки». Тысячи, десятки тысяч сияющих пауков, членистоногие созвездия, рассыпанные по тверди невидимой паутины. Клэй оцепенел, охваченный таким же парализующим, первобытным страхом, как и Гэбриель.
«Нет, кто бы мог подумать… – скользнула ленивая мысль. – Мы ведь когда-то не побоялись сразиться с драконом, да еще и выпытывали у него, как половчее надрать ему задницу, а сейчас трясемся перед паучками-светлячками».
Любопытные пауки стали подбираться поближе. Клэй, старательно не обращая на них внимания, окликнул Муга:
– Эй, где ты там?!
– Уже иду!
Клэй поглядел на первый этаж, где волшебник продолжал запихивать в заколдованную суму всевозможные предметы первой необходимости: посох, волшебную палочку, жезл, кинжал, осыпанный самоцветами, ониксовую статуэтку кошки, полдесятка шляп, стопку книг, курительную трубку, две бутылки бренди, пару стоптанных тапок…
Что-то оглушительно затрещало, будто надломился древесный ствол, и дверные створки прогнулись.
В тот же миг сотни пауков, привлеченные шумом, начали спускаться с развалин крыши, что несколько выбило Клэя из колеи. Какая-то часть его сознания по-прежнему считала пауков звездами и поэтому истерически вопила, что небо рушится. Неимоверным усилием воли он подавил желание блевануть, хотя причин было больше чем достаточно, и заорал во весь голос:
– Муг!
– Да иду я! – крикнул волшебник, выпуская из клеток тварей, зараженных черногнилью.
Как только слон размером с собаку помчался к двери, Муг произнес одно-единственное слово, взмахнул рукой – и под самой большой стеклянной ретортой вспыхнул огонь. Волшебник выплеснул в сосуд пузырек красной жидкости и стремглав взбежал по лестнице на второй этаж. Увидев испуганного Гэбриеля, Муг перевел взгляд вверх:
– А, вы познакомились с моими питомцами!
– С питомцами? – ошарашенно переспросил Гэб. – Муг, это же пауки!
– Ну и что? От них вреда никакого. Ну, почти. Меня один укусил, и я на неделю превратился в невидимку. И все бы хорошо, только в лавку за едой ходить неудобно. Между прочим, они питаются летучими мышами. – Он вручил Гэбриелю свою суму. – Подержи-ка.
Муг залез под кровать и вытащил оттуда зеркало почти в человеческий рост.
– Это то са… – начал Гэбриель.
– Ага, то самое, – оборвал его волшебник. – Надеюсь, еще работает.
Он осторожно ткнул пальцем в поверхность зеркала, будто проверяя, разогрелась ли похлебка. От прикосновения по зеркалу пошли круги, исказив отражения озабоченных физиономий Клэя и Гэбриеля.
Вообще-то, зеркал было два, и оба зачарованные. В одно зеркало можно было войти, а из другого – выйти, как бы далеко оно ни находилось. В свое время с помощью этих зеркал банда спасла агрийскую принцессу Лилит, на которой потом женился Матрик. Когда ей исполнилось восемнадцать лет, ее похитил поклонник – захудалый аристократ, возмечтавший стать королем. Бойцы «Саги» прошли сквозь зеркало в комнате служанки и попали в королевскую опочивальню, как раз когда аристократишка пытался лишить принцессу ее драгоценной непорочности.
Короче, успели вовремя, иначе принцесса не смогла бы той же ночью одарить этой самой непорочностью Матрика.
Дверь в башню разлетелась в щепки. Громилы Келлорека, возглавляемые амбалом с кувалдой, протиснулись внутрь.
Муг покачал головой:
– Тьфу ты, а я так надеялся…
Тут полыхнуло пламя, стеклянная реторта взорвалась, на первом этаже заклубилось облако ярко-оранжевого дыма.
– Лезьте быстрее! – лихорадочно тыча в зеркало, завопил волшебник.
– Что это было? – спросил Гэб, прикрывая рот, чтобы не вдыхать едкий дым, от которого щипало глаза, а ноздри полнились густым сладким запахом подгнивших фруктов.
– Филактерий! Да скорее же! Бегите! – орал Муг, перекрывая надсадный кашель и звон разбитого стекла, доносившиеся с первого этажа.
Пока остальные мешкали, Клэю пришлось лезть сквозь зеркало первым. Он тряхнул головой, мысленно обозвал себя дураком и прыгнул в раму, будто сиганул с высоченного утеса.

Глава 11
Король-рогоносец

Из зеркала Клэй выскакивал боком, не совсем понимая, когда именно начал орать во все горло.
Какой-то тип обернулся на крик и удивленно распахнул глаза над повязкой, скрывавшей нижнюю часть лица. Клэй нечаянно врезал ему прямо в лоб; удар носил очень подходящее название – ногами с лету.
Невольные противники одновременно повалились на пол, и Клэй собрался было пуститься в пространные извинения, но неизвестный злобно зыркнул на него, оскалив окровавленный рот, после чего выяснилось, что в руке у странного типа зажат острый кинжал со зловеще изогнутым клинком.
Клэй попытался отползти, но не смог высвободить ноги из-под тела противника и отчаянно надеялся, что первый удар кинжала не окажется смертельным или что неизвестный передумает и сообразит, что ему не желают ничего дурного. Впрочем, особой надежды он не питал.
Гэбриель вывалился из зеркала кувырком, словно его оттуда вытолкнули, и плашмя упал на Клэя, что не улучшило их шансов не быть заколотыми. Тут над ними пролетел Муг, весело улюлюкая, как мальчишка на качелях. Тип с ножом получил еще один нечаянный пинок – на этот раз в челюсть – и угас, как свеча под ураганным порывом ветра.
– Ох, простите, – начал волшебник, поднимаясь на колени. – Я…
– Да ладно, Муг. Он же в отключке. Вдобавок он хотел меня убить. – Клэй дернул подбородком в сторону кинжала, зажатого в обессиленной руке неизвестного.
– Вот грубиян.
– А то, – с готовностью согласился Клэй, решив не объяснять, что напал первым.
Гэбриель перевернулся на спину, отвел с глаз пряди волос:
– А мы где?
Приятели огляделись: просторное помещение, роскошное убранство. На стенах висели картины и яркие шпалеры, потолок расписан фреской с изображением эпизода Войны Возрождения – торжествующее человечество побеждает Жуткую орду, буйствовавшую на развалинах Державы. У дальней стены стояла огромная кровать под белоснежным кисейным пологом.
– Мы в Брайклифском замке, – сказал Муг. – Там же, куда попали и в прошлый раз, – в королевской опочивальне.
– Значит… – начал Клэй.
– Матрик здесь, – сказал Гэбриель.
– Что? Где? С чего ты взял? – удивился Клэй.
Гэбриель пожал плечами:
– Потому что он – король Агрии. Да ты глянь… – Гэбриель указал на кровать.
Само собой, в кровати, среди смятых шелковых простыней, громко храпел Матрик. За прошедшие годы король значительно прибавил в весе.
Муг бросился к кровати и сквозь неплотно задернутый полог прыгнул прямо на спящего, как ребенок, что в свой день рождения будит родителей ни свет ни заря.
– Матрик! Матти! Да проснись же ты, наконец!
Сквернослов, пьянчуга, потаскун, бессовестный вор, а ныне – король одного из пяти великих государств Грандуаля подскочил, отчаянно вытаращив глаза.
– Что? Кто? – Он высвободился из-под волшебника, замахал руками, свалился на пол и заорал: – Убивают!
Двойные двери распахнулись, и в опочивальню вбежали два стражника с мечами наголо. Из зеркала вывалился кто-то, оплетенный клубами оранжевого дыма, – один из громил Келлорека, тот самый амбал с кувалдой, который расплющил бедного Стива.
Клэй в отчаянии смотрел то на стражников, то на амбала, с которым, по уму, стоило разобраться первым. Клэй оглядел его с головы до…
– Может, погодишь минутку? – ошарашенно спросил он.
Амбал хищно оскалился, но, взглянув на солидный стояк у себя в штанах, смущенно отвернулся, хотя вид сбоку картины нисколько не улучшил и по-прежнему не оставлял никаких сомнений.
Клэй открыл было рот, но его опередил Муг:
– Это филактерий. Я его плеснул в реторту. А когда все взорвалось, дым повалил, ну вот и… – В широкой ухмылке волшебника сквозила затаенная гордость. – Как и обещал, действует мгновенно. Один глоток – и ты герой!
– А, понятно, – сказал Гэб, покосившись на бугор в своих штанах.
– Ха, да вы на меня посмотрите! – заявил Муг.
Клэй смотреть никуда не стал – и без того было ясно, чем хвастается волшебник.
Воцарилось весьма неловкое молчание. Наконец один из стражников осмелел:
– Государь, а что… Чего изволите, государь?
Король, обхватив пузо обеими руками, скорчился, будто раненый. Послышался сиплый вздох, фырканье, а потом Матрик, запрокинув голову, безумно расхохотался. Амбал зарычал, как обозленный пес, и покрепче сжал кувалду.
Клэй только этого и ждал. Одним движением он скинул щит с плеча, подхватил за перемычки и мгновенно подставил под удар тяжелого железного молота, предназначавшийся Гэбриелю, который в это время озабоченно пытался скрыть стояк. Кувалда с глухим стуком обрушилась на щит и отскочила. Сильный удар отозвался болью в руках, разрядом молнии пронзил плечи – Клэй уже давно не ввязывался в драки, и прошло слишком много лет с тех пор, как он сражался с достойным противником.
«Что ж, тряхни стариной, Пузочес», – подумал Клэй.
Кувалда снова поднялась, но в этот раз он приготовился встретить удар, с силой отбил оружие противника и хотел было садануть амбала кулаком, однако тот подсуетился и коварно пнул его сапогом в грудь. Клэй отлетел в сторону и пребольно врезался в витой столбик кровати.
Королевские стражники оцепенели, до сих пор не разобравшись, где здесь свои, а где враги. У Клэя таких затруднений не возникало. Амбал пришел в себя и снова занес кувалду, будто топор лесоруба. Никакого подходящего оружия – тяжелого подсвечника или толстого фолианта на прикроватном столике – под рукой не оказалось. Отойти в сторону было нельзя – не хотелось подставлять Гэбриеля под удар, – а потому Клэй бросился на врага.
Кувалда обрушилась на него слева. Клэй прикрыл плечо щитом и принял удар на себя, чтобы не быть отброшенным неимоверной силой. Он присел, уклоняясь от удара наотмашь, а потом резко распрямился, что есть силы приложив противника всей поверхностью тяжелого деревянного щита. Амбал пошатнулся, отступил на шаг-другой. Клэй воспользовался своим преимуществом и дал противнику ощутимого пинка. Амбала вдавило в зеркальную поверхность, и по ней, как по озерной воде, пошли круги.
Клэй обернулся к кровати:
– Муг, как сделать так, чтобы он снова оттуда не вылез?
Волшебник развел руками:
– Не знаю… Просунь туда голову, попроси его, чтобы больше не совался.
– Да ну тебя, Муг… – Клэй начинал терять терпение – легче было справиться с девятилетней Талли, чем с дряхлым волшебником в приступе старческого маразма.
К счастью, Гэбриель сообразил, что делать: он выступил вперед и повалил зеркало на пол, лицевой стороной книзу.
– Спасибо, – сказал Клэй.
Гэбриель натянуто улыбнулся и отвел взгляд.
Громовые раскаты королевского хохота наконец-то сменились негромким хихиканьем. Матрик подошел к стражникам и жестом велел им вложить мечи в ножны.
– Ради всех богов Грандуаля! – воскликнул он. – Что это вы здесь делаете, ребята?
Он осторожно направился к друзьям, словно боялся их спугнуть, как стаю оленей на водопое у лесного озера.
Клэй откинул лезущие в глаза волосы, провел ладонью по взмокшему лбу: короткая стычка его измотала.
– Это долго объяснять, – сказал он.
Муг, сложив руки на коленях, уселся на краешек кровати и заявил:
– Дочь Гэба попала в осаду. В Кастии. Мы идем к ней на выручку. Вот, пришли тебя с нами позвать.
– Ну, или так, – пожал плечами Клэй.
– В Кастии? – Матрик побледнел. – А как Роза оказалась в Кастии?
– А вот это и впрямь долго объяснять… – начал Клэй.
– Она теперь в банде… – Гэбриель страдальчески заломил руки, как нищий на паперти. – Кастийская республика попросила о помощи в борьбе с Жуткой ордой, вот Роза и откликнулась.
– Ну, или так, – снова буркнул Клэй.
– Матти, мы снова собираем банду! – воскликнул Муг. – Представляешь? Как в добрые старые времена! Все впятером двинем в Жуть!
Матрик застонал и потер глаза ладонями. Король Агрии жил в довольстве и роскоши, но годы брали свое: некогда черные волосы поседели, надо лбом появились залысины, щетина на брылястых щеках отливала серебром. Да и вообще он выглядел усталым, но это, наверное, потому, решил Клэй, что Матрик не выспался: уснешь тут, когда четверо придурков среди ночи врываются в опочивальню и давай почем зря махаться щитами, кувалдами и совершенно неуместными стояками.
– Матти, ну что? Ты с нами? – спросил Муг, удивленный тем, что приятель, услышав такую радостную новость, не проявляет бурного восторга.
– Прости, Муг. Не выйдет.
Муг донельзя расстроился, а Клэй сначала подумал, что Матрик единственный из всей банды обладает хоть каким-то здравым смыслом, но потом, похолодев, сообразил, что и его самого охватило уныние.
Оказывается, все это время он думал, что Матрик пойдет с ними. Видимо, в глубине души надеялся (без каких-либо на то причин), что раз уж его самого удалось уговорить все бросить и отправиться с Гэбриелем в безумный поход в Кастию, то и остальные товарищи по банде тоже согласятся. Все, кроме Ганелона, но оно и понятно. А Матрик любил Гэбриеля, как брата, и обожал опасные приключения.
Король обратился к Гэбриелю:
– Гэб, прости. У меня сейчас дел выше крыши. Лилит, дети… Надо управлять королевством, на границе вот-вот начнется война, да еще этот проклятый совет завтра…
– Совет Престолов назначен на завтра? – с неподдельным интересом спросил Гэбриель.
Матрик провел пятерней по залысинам:
– Да, на завтра. В Линдмуре. И туда заявится этот мудак, Оболон-хан, любитель дрючить лошадей. Недавно мы с ним чуть не подрались. Агрия с Картеей сейчас не в ладах, злобятся, как доходяги за дозу царапки. Этот герцог Крайнийский, орк хренов, выбрал самое поганое время, чтобы… ох, фиг его знает, что он там задумал…
Гэбриель слушал, взволнованно грызя кулак и глядя в никуда. Наконец король закончил перечислять свои беды.
– А можно мы тоже пойдем на совет? – сказал Гэб. – Очень хочется посмотреть на герцога. Вдруг удастся упросить его снять осаду и отпустить грандуальских наемников?
– Ну… конечно приходите, – ответил Матрик. – Чего ж не прийти. Только сначала я должен предупредить Лилит.
Тут в опочивальню и ворвалась королева Агрии, словно злой дух, имени которого упоминать нельзя. На Лилит была весьма откровенная ночная сорочка. Разумеется, прошедшие годы и многочисленные беременности наложили на королеву заметный отпечаток, но ничуть не умалили ее необыкновенной – хотя и суровой – красоты. Равно как и то, что сейчас королева чуть не лопалась от злости. Следом за ней шел высокий мускулистый тип, почему-то без рубахи, зато со встревоженной физиономией и здоровенным мечом.
– Ох, ради Вайла Отступника, что здесь происходит? – осведомилась Лилит.
– Лилит! – Матрик сделал шаг к жене, но между ними вклинился тип с голым торсом. – Сюда пробрался убийца, но ребята… ну, ты же помнишь ребят?
Королева обратила ледяной взор на троих наемников, которые двадцать пять лет назад ради ее спасения рисковали жизнью.
– А что они здесь делают?
Король, совсем как Гэбриель недавно, огорченно заломил руки.
– Они пришли через зеркало… – произнес Матрик одновременно извиняющимся и умоляющим тоном; Клэй подумал, что если бы собаки умели разговаривать, то примерно так бы оправдывались перед хозяином за обосранный ковер.
– Милый, я же не спрашиваю, как они сюда попали, – ядовитым медовым голоском произнесла Лилит. – Я спросила, что они здесь делают.
– Да-да, конечно. Они собираются в Кастию.
– В Кастию? – с отвращением переспросила королева. – Зачем?
– Понимаешь… – Король неуверенно поглядел на Клэя.
– Это долго объяснять, – сказал Клэй.

В ковердейлском кабаке подавали так называемый королевский завтрак, который включал в себя подгоревшую яичницу из двух жиденьких яиц, обильно посыпанную черным перцем и политую густым красным соусом – Шеп именовал его «помидорной кровью», – а также хлеб, обжаренный до угольков, и, если повезет, пару кусочков груши, помятой не хуже самолюбия бездарного барда.
В общем-то, оно и неудивительно, но на самом деле Шеп не имел ни малейшего представления, что именно подавали на завтрак королю. Оказывается, по утрам на королевском столе красовались огромные стопки пышных золотистых оладий, щедро политых кленовым сиропом, пышущие жаром булки и караваи, изящные фарфоровые блюдечки с соленым маслом, ломтики тщательно поджаренного хлеба и невероятное количество варений – черничное, клубничное, малиновое, ежевичное, абрикосовое, виноградное, инжирное, а еще удивительная штука под названием апельсиновый конфитюр. Муг, как ни старался, слово «конфитюр» правильно произнести так и не смог. Стол ломился от пластов свиной грудинки, сочных колбас и яиц такой невероятной нежности и свежести, что Клэю послышалось гордое кудахтанье несушек на кухне.
Все это великолепие полагалось запивать либо свежевыжатым соком – яблочным, апельсиновым, клюквенным, – либо сухим белым вином, либо чаем с нежным цветочным ароматом, либо прохладной водой, для вкуса подкисленной соком южных лаймов, либо крепким фантрийским кофе, который Матрик глотал жадно, будто противоядие от отравы, выжигающей ему внутренности.
Клэй решил было, что это один из лучших завтраков в его жизни, но Лилит, сидевшая напротив короля в дальнем конце длинного стола, все испортила, объявив о своей беременности.
Неожиданная новость застала короля врасплох, с полным ртом оладий, – судя по всему, королева умела выбирать самое подходящее время для своих заявлений. Бокалы застыли на полпути ко рту, звон вилок стих, только пятеро детей Матрика продолжали есть и болтать, не обращая никакого внимания на разговоры взрослых.
В обеденном зале, кроме Клэя и его друзей, сидели еще несколько человек. Слуги то и дело входили в сводчатые двери, уносили пустые блюда, вносили новые яства, чтобы король и его гости могли утолить голод. Вдоль одной стены зала, у высоких окон, стражники замерли по стойке «смирно», а в нескольких шагах за стулом королевы стоял ее личный охранник, по виду – северянин, тот самый, что полуголым сопровождал ее ночью. Он был моложе, чем поначалу решил Клэй, и, хотя был чересчур смазлив, выглядел человеком способным. Нос его, типичный для каскарцев, напоминал загнутый соколиный клюв. Охранник не отрывал зачарованного взгляда от королевы.
Клэй подозревал, что охранник – любовник Лилит, что придавало ее неожиданному заявлению особую пикантность.
Муг медленно захлопал в ладоши, усугубив и без того неловкую тишину.
К тому времени король ухитрился проглотить и гордость, и непрожеванные оладьи.
– Прекрасная новость, солнышко, – сказал он.
– Правда? – Ледяная улыбка Лилит сочилась презрением. – Предсказатели обещают, что родится мальчик. У вас будет новый братик, – сообщила она квинтету своих отпрысков, сидящих рядком на одном конце стола.
Клэй с интересом наблюдал за поведением детей. Самые младшие, двойняшки, захихикали и продолжали есть. Лилиана, чья смуглая кожа резко контрастировала с ярко-синими глазами, без особого восторга выслушала известие, – очевидно, ее нисколько не вдохновляла перспектива обзавестись еще одним приставучим братцем. Толстяк Керрик раскрыл рот от изумления – так широко, что видны были остатки еды за щеками. Самый старший, Даниган, рыжеволосый и конопатый, кивнул, не поднимая взгляда.
– Не хочу нового братика, – заявил Керрик.
– И я не хочу, – добавила Лилиана.
Мать холодно посмотрела на них:
– Что ж, я вот тоже не хотела рожать ни двенадцатифунтового увальня, ни девчонку, а пришлось. Жизнь полна несправедливости. Керрик, отдай горох сестре. Ты уже объелся, вот-вот лопнешь, а она тощая как глиста.
Тут уж и Клэй ошарашенно разинул рот. Понятное дело, и Керрик, и Лилиана немедленно разрыдались. Глядя на них, в голос завопили и близнецы. Даниган сосредоточенно уминал яичницу.
Матрик пригладил поредевшую шевелюру.
– Ш-ш-ш, успокойтесь, мама не хотела вас обидеть… Она просто… – Король в отчаянии поглядел на гостей. – Все потому, что она ребеночка ждет, вот и куксится. Верно, солнышко?
– Да, именно поэтому, – сказала Лилит. – А еще я устала. Пожалуй, прилягу, вздремну перед советом. Локан, будьте так любезны, проводите меня в опочивальню.
– С превеликим удовольствием, – ответил каскарец тоном, полностью подтвердившим недавние подозрения Клэя.
Сладкая парочка удалилась под ручку. Матрик, которого это, похоже, ничуть не задевало, продолжал успокаивать детей:
– Керрик, доедай горох, он очень полезный. Лилиана, девочка моя, налей сока младшему братику, а то он ненароком опрокинет на себя кувшин. Вот и умница.
Клэй завороженно следил за другом. В прошлом Матрик слыл отчаянным сквернословом, ловким мошенником и бесшабашным гулякой, который каждый вечер появлялся в подпитии и в обнимку с новой подружкой, а то и с двумя сразу, если был в ударе; удачливый вор и безжалостный убийца орудовал своими любимыми кинжалами Рокси и Грейси (так звали шлюх, лишивших его невинности), будто алчными клыками, а его добычей был весь мир.
Кто бы мог подумать, что он станет не только прекрасным отцом, но и толковым королем? В его правление Агрия процветала, да и детей он превосходно воспитывал сам, без помощи Лилит. Позавтракав, дети вежливо попросили разрешения встать из-за стола, поцеловали Матрика на прощание и ушли на занятия к своим наставникам.
Матрик отпустил стражников, а после того, как слуги принесли кофе, попросил их удалиться. Клэй с ужасом заметил, что Муг высыпал в свою чашку половину содержимого сахарницы.
– Я люблю сладкое! – объяснил волшебник.
Матрик вытащил откуда-то фляжку, плеснул бренди себе в кофе и теперь рассеянно помешивал его, глядя в никуда. Муг залпом проглотил кофе, ткнул в сахарницу обслюнявленным пальцем и принялся его облизывать.
– Знаешь, Матти, а жаль, что… – сказал волшебник.
– Ш-ш-ш! – остановил его король, покосившись на дверь в кухню, потом наклонился через стол и прошептал: – Заберите меня отсюда нафиг.
– Чего-чего? – заморгал Гэбриель.
Король с нарочитой медлительностью раздельно произнес каждое слово:
– Заберите. Меня. Отсюда. Нафиг.
– Как это? – удивился Муг. – Ты же король! Ты же сам сказал, что у тебя дел выше крыши. Дети…
– Дети не мои! – оборвал его Матрик. – Ты что, ослеп? Я их, конечно, обожаю, как пожрать на дармовщинку, но их зачатие – не моих рук дело. Ну или как-то так. Я в этом участия не принимал.
– Ты… – начал Клэй и поспешно понизил голос: – Ты имеешь в виду, что…
– Я имею в виду, что близнецы были зачаты, когда я рыбачил в Фантре. Я имею в виду, что у Лилианы отцовские глаза, а у меня они не синие! Я имею в виду, что Керрик в десять лет намного крупнее, чем я в двадцать, а уж Даниган… – Матрик раздраженно провел рукой у головы. – У меня в роду рыжих не было и нет, вроде бы сразу должен был сообразить, так ведь нет же, надо было еще четырьмя обзавестись, чтобы заметить, что каждый чуть-чуть смахивает на Лилит, а чуть-чуть – на дворцового библиотекаря, или на нармерийского посланника, или на проклятого садовника, что ухаживает за розами… А я-то думал, что он голубок! Ох, не тебе в обиду будь сказано, Муг.
Волшебник в очередной раз лизнул обсахаренный палец:
– С чего бы мне обижаться?
– А теперь она опять залетела! – горько рассмеялся Матрик. – Вот спорим на мое королевство, ребенок вырастет высоким, как дерево, и мамкину титьку будет тискать не хуже благородного сэра Локана, вшивого каскарского ублюдка!
– Так ушел бы – и дело с концом, – предложил Гэбриель.
– Не получается, – простонал Матрик. – Гвардейцы не пустят. Они, видите ли, питают исключительную верность к Лилит, только я в толк не возьму, с чего бы это.
Клэй, в общем-то, догадывался, с чего бы это.
– А зачем ей держать тебя при себе? – спросил он.
– Так ведь она боится, что я уйду и обзаведусь законным наследником. Однажды пригрозила меня прикончить, если задумаю удрать, и вот теперь, похоже, хочет сдержать слово. Помнишь того типа в опочивальне, которого ты пнул, когда сквозь зеркало проскочил? Это и был убийца, его Лилит ко мне подослала. Между прочим, не первый и, клянусь мерзлой преисподней, если я тут еще задержусь, не последний. Мне надо уносить ноги, так что без вашей помощи не обойтись. Лилит вряд ли найдет дураков, которые сунутся за мной в Жуть.
– Погоди, значит, ты пойдешь с нами в Кастию? – с лучезарной улыбкой спросил Муг.
– Конечно пойду, – ответил Матрик. – Вы, придурки, – моя настоящая семья.
«Вот оно, то самое теплое чувство…» – подумал Клэй.
– Самое трудное – выбраться отсюда, – продолжил Матрик. – Понятное дело, после совета.
– Так ведь можно через зеркало, – напомнил Гэбриель.
Матрик покачал головой:
– Нет, Лилит его уже реквизировала. Заявила, что оно представляет угрозу для безопасности дворца. Она, конечно, права. Клянусь нечестивыми мертвяками, я совсем забыл, что эта штука – портал, иначе давно бы сиганул в него, и прости-прощай.
– Да, через главные ворота нам не выйти, – рассудительно сказал Муг. – А на остальные выходы она, наверное, поставит охрану.
– Безусловно, – согласился король.
– Муг, у тебя же волшебная сума! – воскликнул Гэбриель. – Туда все, что угодно, поместится. Матрик в нее спрячется, и мы вынесем его из дворца.
Волшебник замотал головой:
– Там вакуум.
– Там что? – не понял Гэбриель.
– Пустота. Нет воздуха. Матти будет нечем дышать. Вот честное слово, я однажды туда кошку засунул, а она… – Муг удрученно вздохнул. – В общем, ничего не выйдет.
– А вы украдите меня, – предложил Матрик. – Прикинетесь разбойниками, дадите мне в морду, прорветесь сквозь стражников. Напишем письмо с требованием выкупа…
– Лилит сразу поймет, что это мы, – сказал Клэй. – Ну и убивать без нужды не хочется.
Муг хлопнул ладонью по столу так, что чашки задрожали.
– А, знаю! – воскликнул он.
Все посмотрели на волшебника.
Он улыбнулся и грустно подмигнул Клэю:
– Только это рискованно.

Глава 12
Совет Престолов

Четыреста лет прошло с тех пор, как Дружина Королей наголову разбила остатки Жуткой орды в Линдмурском сражении, завершив тем самым Войну Возрождения, но памятное место все еще выглядело полем битвы. Каждую весну подземные и талые воды превращали его в вонючее болото, к концу лета оно подсыхало, однако там и сям оставались затхлые прудики, а в топкой грязи виднелись вымытые из грунта следы древних боев: обломки оружия, ржавые доспехи и заплесневелые кости великих и малых чудовищ. Вдали, по краям топи, на западе и востоке виднелись хвойные леса, на севере – пашня и луга, а на юге несла медленные воды широкая река. В ясный день за рекой можно было различить смутные очертания королевского замка в Брайклифе.
В центре топи высился поросший травой холм, носивший название Остров Умертвий. Именно на этом холме (как гордо объяснил Матрик своим спутникам, пока королевский кортеж извилистыми тропами медленно двигался к цели) Агар Лысый сразился с неким Инферналом, который был чем-то вроде паладина Жуткой орды. Клэй видел Инфернала только на картинах и гобеленах, причем все художники изображали его по-разному и сходились лишь в одном: он стоял на высоченной горе трупов и был самым кошмарным и чудовищным монстром на свете.
– Агар убил демона, но сам умер от ран, – объяснил Матрик. – Его внук Агар Безбородый стал первым королем Агрии. С тех самых пор для обсуждения важных государственных дел Пять Престолов собираются именно на этом острове.
Лилит, восседавшая на снежно-белой лошади рядом с Матриком, плотнее запахнула подбитый горностаем плащ и делано зевнула.
– А почему это место называют островом? – спросил Муг. – По-моему, это холм.
Матрик покосился на жену:
– Весной вся равнина затоплена на многие мили вокруг и остров – единственное сухое место. А умертвия… Агара Лысого похоронили под холмом, и каждую ночь ему приходят поклоняться духи погибших в сражении при Линдмуре.
– Правда, что ли? – недоверчиво спросил Гэбриель.
– Правда! – гордо ответил Матрик.
– Правда? – с любопытством протянул Муг, почесывая подбородок.
– Правда? – язвительно повторила королева. – Клянусь бородой Летнего короля, мои прачки чешут языками меньше, чем вы трое. – Рукой в белой перчатке Лилит указала на Клэя. – Вот Кэйл, в отличие от вас, держит рот на замке.
– Меня, вообще-то, Клэй зовут.
Лилит высокомерно надула губы:
– Надо же, а такие надежды подавал…
Холм окружили толпы зевак, мечтающих лицезреть настоящего живого друина. Зрители рассаживались на подстилках, распаковывали корзинки с яствами и веселились напропалую. Разносчики предлагали гулякам шампуры печеных каштанов, а какая-то предприимчивая тетка бойко торговала «чучелами настоящих друинов». Муг очень обрадовался, купив одно за пять медяков, хотя оказалось, что это всего лишь тряпичная кукла с неумело пришитыми лоскутными ушами и пуговицами вместо глаз.
Королевский кортеж наконец-то одолел пологий склон и поднялся на овеваемую всеми ветрами вершину Острова, где у подножья монумента уже расположились два посольства. Пока королевские слуги возводили шатер вокруг тяжелого кедрового стола, который привезли на телеге из самого Брайклифа, Матрик со свитой агрийских придворных отправился здороваться с чужеземными гостями.
Из Фантры прибыли одни женщины – во владениях Соленой королевы царил матриархат; мужчины были моряками, солдатами или простыми работягами, а женщины возглавляли торговые дома и гильдии, а вдобавок занимали высшие посты в правительстве и военных ведомствах. В стране постоянно вспыхивали распри – гильдии и торговые кланы предсказуемо, как приливы и отливы, враждовали между собой, но сами фантрийцы неустанно напоминали остальному Грандуалю, что ни разу не проиграли в войнах с соседними государствами.
Фантрийское посольство возглавляла Этна Доши, совсем еще молоденькая, невысокая и коренастая. Как и все ее соплеменники, она ходила вразвалку, не столько из привычки к корабельной палубе, сколько из дерзкой, самоуверенной наглости. Обветренное, загорелое дочерна лицо фантрийки и яркий наряд – разноцветные шарфы, перевязи и множество сверкающих украшений – напомнили Клэю о леди Джайне, разбойнице, ограбившей приятелей по дороге в Контов. Черные волосы Этны Доши были убраны под серебряную сеточку, усыпанную переливающимися сапфирами и голубыми морскими ракушками, а шрам в уголке губ придавал главе посольства презрительный вид.
– Доши? – переспросил Матрик, пожимая ей руку. – А вы, случайно, не родственница…
– Я – ее дочь, – сказала она.
– Отлично! И как там эта слепая курица поживает?
От непосредственности короля Этна несколько опешила, но почти сразу же презрительная гримаса на ее лице сменилась ухмылкой.
– Пока не прозрела, – подмигнув, ответила фантрийка. – Но остается лучшим адмиралом в славном флоте ее королевского величества.
– А она нашла затерянный остров?
– Антику, что ли? – Этна помотала головой. – Нет, так и не нашла, дура старая. До сих пор ищет, хоть я ей и твержу, что проще в Отливе сыскать честного человека.
Матрик от души расхохотался, обеими руками придерживая пузо. Негодяй, ставший королем, всегда чувствовал себя как дома на берегах Фантры, где сквернословили и мошенничали все, даже дряхлые старухи. Там он и сдружился со старшей Доши, которая якобы научила его всему, что он знал о кораблях, и почти всему – о женщинах и о клинках.
– Пузочес!
Клэй, обернувшись, оказался лицом к лицу с Маладаном Пайком, официально именуемым Первым Защитником Каскара. Некогда Пайк был наемником, лидером банды «Мародеры». Его старшие братья – близнецы, которым предстояло соперничать за право престолонаследования, погибли от руки ужасно коварного (и не менее уродливого) вождя огров по имени Икко Умпа. Пайк жаждал отомстить за смерть братьев, но каскарский владыка, не желая рисковать жизнью единственного наследника, строго-настрого запретил ему думать об этом и прибег к услугам «Саги». Наемники расправились с вождем огров, и с тех самых пор нечаянный каскарский принц относился к ним со смесью недовольства и уважения.
– Пайк, – произнес Клэй вместо приветствия.
– А говорили, что ты сдох.
– Почти. Я женился.
– И дети есть? – фыркнул Первый Защитник.
– Ага. А у тебя?
– Семь штук. – Пайк гордо выпятил грудь. – Старшенький вымахал с меня ростом, может йетика задушить голыми руками. А твой как? Вот спорим на моего лучшего скакуна, что он хладнокровный убийца, весь в тебя.
Клэй мысленно передернулся, но изобразил на лице улыбку:
– Дочка у меня. Лягушек собирает.
– Ах вот оно как. – Северянин обеспокоенно пригладил бороду, в которой поблескивала седина; широкую грудь облегала кожаная кираса с заклепками и выпуклым изображением шестипалой медвежьей лапы. – Ну, про скакуна я пошутил, понятное дело.
– Понятное дело, – сказал Клэй.
Промах Первого Защитника затмило – в буквальном смысле слова – прибытие небесного корабля, стремительно заходящего на посадку.
Клэй отчаянно скрывал свое изумление: с серых небес спускался галеон. В свое время «Сага» не раз наталкивалась на такие корабли – как правило, среди развалин древних городов Державы, – но все они были в плачевном состоянии, с разорванными парусами и проломленным корпусом. В последние годы ходили слухи, что найдено несколько почти исправных небесных кораблей, однако Клэй считал это выдумками до тех пор, пока в один прекрасный день чудесный парусник не проплыл в облаках над Ковердейлом. А вот теперь ему довелось увидеть летучий корабль вблизи.
– «Второе солнце», – пояснил Муг. – Флагманский корабль султаны.
С виду галеон выглядел вполне обычно, только паруса, формой похожие на листья, были натянуты на металлические прутья, посверкивавшие голубыми электрическими искрами. Ну и еще то, что он парил в небесах.
– Флагманский корабль? – переспросил Клэй. – А что, в Нармерии теперь флотилия летучих кораблей?
– Нет, конечно, – рассмеялся волшебник. – У нармерийцев, наверное, есть еще парочка, но, по правде сказать, во всем мире наберется штук тридцать исправных, а то и меньше. «Второе солнце» обнаружили в пустыне близ Ксанса. Говорят, у Соленой королевы в Фантре тоже есть летучий корабль. В общем, все правильные монархи обзавелись небесными парусниками.
– Между прочим, я все слышу, – сказал Матрик, жадно глядя на галеон, зависший в воздухе.
С корабля сбросили два огромных якоря, по бортовым сеткам быстро слезали нармерийские солдаты, а за борт опускали занавешенный паланкин.
Клэй, не сводя глаз с корабля, недоуменно пробормотал:
– Вот как это он?
Муг поскреб плешь:
– В смысле, как он летает? Ну, видишь, такие металлические сферы с обеих сторон?
– Ага, – кивнул Клэй.
И в самом деле, по обоим бортам, у кормы и у носа корабля, висели шары, окруженные туманной дымкой.
– Это приливные двигатели, – сказал волшебник. – Шары, изготовленные из чистого дюрамантия, вращаются в кардановых подвесах под воздействием статического электричества, накапливаемого парусами.
Клэй в жизни не слыхал о приливных двигателях, понятия не имел, что такое кардановый подвес, и считал, что дюрамантий – металл, выдуманный торговцами нарочно для того, чтобы содрать с простодушного покупателя вдесятеро больше за обычный меч.
– Короче, волшебство, – пробормотал он.
– Не совсем, – хохотнул Муг. – Но в общем похоже.
Восемь дюжих каскарцев, в латных юбках из бронзовых пластин и в ременных сандалиях со шнуровкой до колен, внесли нармерийский паланкин на вершину холма. Северян, особенно светловолосых и ясноглазых, нармерийские аристократы с удовольствием нанимали в личную охрану и платили им баснословное жалованье, однако на эту службу соглашались лишь изгои или преступники. Вот и сейчас телохранители султаны опустили паланкин на землю и замерли, стараясь не встречаться взглядом с Первым Защитником. Таинственная владычица самого южного государства осталась сидеть в паланкине, не откидывая завес, а три ее министра в узорчатых одеяниях что-то приглушенно обсуждали, потряхивая бородами, заплетенными в косицы.
Ближе к вечеру на поле древнего сражения наконец-то появились картейцы, верхом на выносливых степных лошадях. Когда они поднялись на вершину холма, желто-синие знамена Верховного Хана, уныло поникшие на равнине, заполоскались под холодным осенним ветром.
– Моя королева! – обратился к Лилит всадник во главе процессии – очевидно, сам Оболон-хан. – Взгляни, как при виде тебя гордо взметнулся мой стяг!
Воины-степняки в свите хана надсадно захохотали, а королева, как ни странно, удовлетворенно улыбнулась. Клэй перевел взгляд с Матрика на телохранителя ее величества, которого за завтраком она называла Локаном, пытаясь сообразить, кого больше задело замечание хана.
Оболон-хан спешился с легкостью человека, встающего со стула, и в сопровождении двух воинов – из Вороновой стражи, если верить черным крыльям, вытатуированным под ключицами, – неторопливо прошествовал к агрийцам. У всей троицы глаза и переносицы приплюснутых носов пересекала широкая полоса сажи; на плече у каждого висел роговой лук, а на поясе – сабля без ножен.
Оболон-хан был мал ростом, но крепко сложен и широкоплеч; четко очерченные мускулы массивного торса свидетельствовали, что хан любит пировать чуть меньше, чем воевать и скакать верхом. Руки хана, как и у воинов его свиты, были исполосованы боевыми шрамами и покрыты темным загаром; Оболон брил голову и щеки, а вот на ханском подбородке дурацким пучком топорщилась реденькая прядь. «Ну что за глупость», – решил Клэй.
Раскосые глаза с тяжелыми веками казались ужасно знакомыми, но Клэй никак не мог сообразить, встречался ли он с ханом прежде. Тут справа от него Гэбриель шумно втянул в себя воздух и изумленно прошептал:
– Охренеть… а ведь толстяк-то…
Клэй наморщил лоб. «Что за толстя… Ох, преблагая Весенняя дева, спаси и сохрани…» Как только до него дошло, что имеет в виду Гэбриель, Клэй с трудом удержал челюсть на месте. Хан степняков, повелитель картейских племен, явно был настоящим отцом Керрика, которого Матрик считал сыном. «Теперь понятно, почему Матрик на дух не выносит Оболона, – подумал Клэй. – Что ж, остается только надеяться, что на совете они будут вести себя цивильно».
Оболон остановился перед королем Агрии и раскинул мускулистые руки, будто готовясь к объятьям:
– Король Матрик, старина! Какая встреча! Давненько мы с тобой не виделись. Как там мой сын?
«Или не будут», – со вздохом подумал Клэй.
Косматые брови Муга, который стоял слева, всползли на самую макушку.
Гвардейцы в свите короля украдкой переглядывались. Матрик твердо сжал губы и натянуто улыбнулся:
– Я что-то не пойму, о чем ты.
Оболон-хан невозмутимо продолжил:
– А жрет как в прорву, правда? У нас в роду все такие. Так что ты теперь не сможешь охранять свои границы от наших набегов, потому что все деньги потратишь на прокорм моего ублюдка…
Матрик усиленно делал вид, что не обращает внимания на слова хана, хотя королевские пальцы дрогнули, словно смыкаясь на рукоятях кинжалов; впрочем, кинжалов при нем не было, во всяком случае на виду; вдобавок, если королю захотелось бы кого-нибудь продырявить, его гвардейцы озаботились бы этим с превеликой радостью.
– Ух ты, а это что за жеребец? – Оболон-хан, гаденько ухмыляясь, окинул взглядом напыжившегося телохранителя Лилит. – Похоже, вскоре в нашем счастливом семействе ожидается прибавление…
Локан, у которого гордости было гораздо больше, чем здравого смысла у Матрика, обнажил меч.
Оболон-хан зарычал и схватился за саблю.
Матрик, который все-таки оказался при кинжалах, завертел их в пальцах.
В следующее мгновение воины Вороновой стражи нацелили стрелы на противника, Маладан Пайк и его бойцы-северяне, облаченные в шкуры, занесли топоры, а наряженные в шелка пираты Этны Доши выхватили из ножен скимитары. Светловолосые телохранители султаны направили длинные копья и пронзительные взгляды на всех, включая Клэя и его приятелей, которые – одни из немногих на Острове – вообще не были вооружены.
И тут владык и владычиц Грандуаля накрыла тень виверновых крыл.

Глава 13
Герцог Крайнийский

Однажды Клэй пытался объяснить жене, в чем разница между виверной и драконом. Пришлось признать, что оба чудовища слегка смахивают на пресмыкающихся и покрыты блестящей чешуей, прочной, как металл. У обоих острые как бритвы клыки и когти, способные пробить железный доспех насквозь, будто яичную скорлупу. У обоих кожистые крылья и по-змеиному гибкие длинные шеи, и оба могут взмахом хвоста рассечь человека напополам. Тут Джинни сказала мужу, что от его объяснений толку мало, так что Клэю пришлось признать, что между виверной и драконом разницы практически нет.
Теперь же, когда виверна приземлилась на склон холма, прямо перед носом Клэя, он наконец-то увидел весьма заметные различия. Для начала – передние лапы виверны были соединены с крыльями, а из локтевого сустава и запястья, в дополнение к загнутым когтям, торчали костяные шипы. Двигалась виверна, опираясь на костяшки пальцев, как обезьяна. Яд шипов на конце длинного хвоста почти мгновенно обездвиживал тягловую лошадь.
В отличие от драконов, виверны не блистали ни умом, ни сообразительностью. Драконы обдумывали свои действия и загадывали наперед; они умели говорить, хотя еще никто, даже Муг, не разобрался в тонкостях драконьего языка. А если дать дракону вескую причину, то он проникался неутолимой ненавистью, как было хорошо известно Клэю и его приятелям.
Виверны же были хищниками, ведавшими лишь простейшие побуждения: охотиться и убивать. Как любого дикого зверя, виверну можно было принудить к повиновению: надо было всего лишь внушить ей, что на свете есть чудовища пострашнее ее самой.
Во всяком случае, так рассуждал Клэй, потому что даже в мерзлой преисподней Морозной Матери нет другого способа заставить виверну нести на себе седока.
В данном случае седоком был друин – о нем вчера упоминал Муг, – который соскользнул на землю по черной виверновой чешуе с той же завидной легкостью, с какой недавно спешился с коня Оболон-хан.
На герцоге Крайнийском был обтрепанный кожаный плащ, длинный, темно-багровый, цвета запекшейся крови; за спиной друина виднелись рукояти трех великолепных мечей в трех богато изукрашенных ножнах. Как и все его соплеменники, друин был высок и сухощав, с бледной, сливочно-белой кожей. Волосы цвета осенней листвы или свежеотчеканенных медяков были гладко зачесаны назад, лишь несколько случайных прядей растрепал ветер. На узком лице герцога с резкими, типичными для друинов угловатыми чертами выделялся хищный нос; за тонкими губами скрывались заостренные зубы, а голову венчали длинные, будто кроличьи, уши с кисточками, опушенные белой шерстью. Левую бровь пересекал старый шрам – спины Матриковых охранников загораживали обзор, но Клэй точно знал, что шрам есть.
С этим друином он встречался и прежде, поэтому хорошо помнил, как его зовут.
– Листопад? – произнес Матрик.
Листопад, сын Веспиана, того самого, который вручил Веленкор Гэбриелю.
Много лет назад Листопад попытался отобрать у Гэбриеля архонтов меч. Попытка не удалась, зато остался шрам на память.
Листопад, герцог Крайнийский, повелитель Жуткой орды.
Клэй задумался, вежливо ли на заседании Совета Престолов выблевывать завтрак себе под ноги. Внезапно ему захотелось оказаться в другом месте, где угодно, а еще лучше – стать кем-нибудь другим. Простым человеком, занимающимся простым трудом. Например, сапожником. Ведь если разобраться, сапожники никогда не наживают себе врагов из числа мстительных бессмертных существ. Ну а если все-таки наживают, то очень редко.
Друин остановился. Короля он будто бы и не услышал. Виверна изогнула шею и подставила друину голову, чтобы он погладил блестящую чешую вдоль челюсти. Судя по всему, виверна была племенной маткой, в два раза крупнее обычных особей, которых Клэй навидался вволю. Тварь испустила звук, подобный мурлыканью десяти тысяч кошек, и бахромчатые складки вдоль шеи и у подбородка затрепетали от наслаждения.
Клэй мысленно поздравил себя за то, что прилюдно не обосрался, в отличие от лошадей. Следуя королевскому приказу и повелительному жесту Оболон-хана, слуги увели встревоженных коней с холма, к толпе зевак у подножья. Там царило оживленное возбуждение: надо же, как свезло, в один день увидели и друина, и виверну. Какой-то тип торопливо устанавливал мольберт и разводил водой сухую краску в плошке – наверняка завтра его творение в роскошной раме будет красоваться на стене какого-нибудь борделя.
Наконец друин обернулся к королю Агрии и четким, ровным голосом изрек:
– Привет… как тебя там… Матрик?
Королева уставилась на мужа:
– Ты знаком с этим отродьем?
Клэй мысленно предположил, что это не самый лучший способ начинать переговоры.
Хотя Совет Престолов и собрался по требованию Листопада, прошлой ночью Матрик объяснил, что приглашенным нужно убедить самозваного «герцога Крайнийского» снять осаду Кастии и распустить Жуткую орду, которую он якобы возглавлял. Грандуальские королевства редко имели дело с далекой Кастийской республикой, но было неразумно (и, в общем-то, жестоко) сидеть сложа руки, когда орда монстров намеревалась уничтожить население целого города.
– Да, мы встречались, – ответил Матрик жене. – Давно.
– Не так уж и давно, – сказал Листопад, поскольку друины воспринимали годы как часы бесконечного дня. – Во всяком случае, для меня. А вот тебя не узнать: постарел, растолстел, обзавелся короной… Какому болвану пришло в голову доверить тебе престол?
Оболон гнусно захихикал. Матрик злобно покосился на него и ответил:
– Да, я король Агрии. – Не сумев гордо выпятить грудь колесом, старый плут выставил вперед брюхо. – А ты… все такой же. Только со шрамом, – добавил он и весьма бесцеремонно подмигнул. – Это что-то новенькое.
Листопад заработал шрам, когда вместе с приспешниками-сильфами внезапно напал на «Сагу» вскоре после того, как Гэбриель получил от Веспиана прославленный меч. Сильфы (этих полукровок, рожденных от союза друинов и смертных женщин, чурались все, кроме их матерей) разбежались или погибли в схватке, а Клэй хорошо помнил, как сам Листопад, сын архонта, залитый кровью, корчился от боли у ног Ганелона, обещая страшно отомстить Гэбриелю и его товарищам.
Сейчас лицо друина оставалось невозмутимым, что по ряду причин очень беспокоило Клэя. Листопад коснулся большим пальцем бледного шрама под левым глазом и произнес:
– По-моему, он мне очень идет.
Тут в разговор вмешался Маладан Пайк:
– Прошу прощения, герцог, но я прибыл сюда не ради…
– Не я, а мы, – ехидно заметила Этна Доши.
Первый Защитник Каскара вздохнул:
– Как скажешь. Мы прибыли сюда не ради ваших с Матриком побасенок. Мы…
– Вы хотите, чтобы я снял осаду Кастии, – сказал Листопад.
– Ну да, – кивнул Пайк, не выпуская из рук боевого топора.
После появления виверны присутствующие так и не сложили оружия – впрочем «герцог» явно намеревался внести смятение и страх в их ряды.
– А как же моя орда? – с притворным удивлением осведомился Листопад. – Неужели вы хотите, чтобы я ее распустил? Хотите, чтобы монстры вернулись в свои лесные логова, расползлись по своим пещерам, затаились где-нибудь в темной бездне и терпеливо дожидались появления какого-нибудь храбреца, который в погоне за славой отрубит им головы?
Пайк, у которого ума было не больше, чем у выщербленного клинка, наконец-то сообразил, что его разыгрывают, и буркнул:
– Типа того.
По губам друина скользнула тень улыбки.
– Сделанного не воротишь. Стрела спущена с тетивы. Кастия падет, и очень скоро. Я не могу ни воскресить погубленную Державу, ни изменить страшную участь Кастийской республики.
Фантрийская посланница покачала головой. Абордажную саблю она все-таки вернула в ножны на поясе, но любовно поглаживала изукрашенную самоцветами рукоять.
– А при чем здесь Держава? И вообще, кто вы такой? И откуда?
Друин поглядел на Этну Доши, как на мышь, обнаруженную в тарелке салата:
– Из леса. Зовите меня Листопадом или герцогом, как вам больше нравится. А Держава… – Длинные уши чуть дрогнули. – Прошлое определяет сущность каждого из нас. Важно помнить, что было прежде. Время – круг, история – колесо. Впрочем, людям это трудно понять. У вас память коротка, а ум ограничен.
Доши хотела было резко возразить, но Листопад продолжил:
– Не сочтите это за личное оскорбление. Я попросту напоминаю, что человеческая жизнь быстротечна, а сами люди не отличаются дальновидностью и склонны повторять ошибки наших с вами предков.
Герцогское объяснение не особо впечатлило адмиральскую дочь.
– А с каких это пор Крайния стала герцогством? – резко спросила она.
Листопад презрительно усмехнулся:
– Как только Кастия станет моей – а это произойдет очень и очень скоро, – я буду вправе распоряжаться ею по своему усмотрению. Назову ее герцогством, а себя буду именовать герцогом. Или вы предпочитаете, чтобы я носил более высокий титул? К примеру, король? Или император? Или архонт?
«А ведь Муг был прав, – подумал Клэй. – Герцогом друин назвался нарочно, чтобы у властителей Грандуаля не возникло лишних опасений. Только вот зачем это ему нужно? Он и так стоит во главе ужасающего воинства, мощь которого превосходит все армии Престолов, вместе взятые».
За шелковыми завесами паланкина мелькнула рука в белой перчатке и слабый отблеск золотой маски; султана что-то сказала одному из трех министров, тот обернулся к Листопаду и, кашлянув, произнес:
– Моя досточтимая госпожа, султана Нармерии, Нареченная Визана, Летнего короля, Владычица Пылающего престола, Глашатай алчных пустынь, Бич Змеиного племени, Усмирительница думидийских великанов, Вековечная врагиня палаптийских кентавров, желает узнать, как вы повелеваете Жуткой ордой.
– Я ими не повелеваю, – ответил Листопад. – Я их принуждаю.
– А в чем разница? – полюбопытствовал Оболон-хан.
– Повелевать ордой невозможно. – Речь друина звучала странно: он почти не раскрывал рта, будто стесняясь своих заостренных зубов или просто не желая тратить лишние силы на разговоры. – Мои соплеменники затвердили это давно – и слишком поздно. Орду можно лишь заставить – увещеваниями, угрозами и грубой силой.
– Вот и заставил бы их убраться из Кастии! – воскликнула Доши.
Лилит что-то резко прошептала на ухо Матрику. Король заморгал и дернулся, словно его внезапно разбудили:
– Да, кстати, давайте-ка присядем…
– Я постою, – сказал Листопад.
Крылья виверны вздрогнули, будто затрещали паруса под шквальным ветром.
– Ну, как знаешь, – пожал плечами король.
Лилит немедленно вознаградила его недовольной гримасой из своего обширного репертуара. Разумеется, королева утомилась, но ей, женщине, которая собиралась в скором времени единолично править Агрией, сейчас не следовало требовать кресло.
Друин обернулся к Первому Защитнику, и Клэй увидел шрам от раны, нанесенной Веленкором. Шрам пересекал не только бровь, но и глаз; поврежденный кошачий зрачок растекся по всей радужке, и теперь взгляд разномастных глаз друина внушал безотчетную тревогу.
– Представьте, что вы во главе полчища жестоких воинов вторглись на земли вашего злейшего врага, сразились с его армией на поле боя и попрали ее.
– Попрали? – прошептал Муг. – Кто сейчас так выражается?
«Тот, кто попирает врагов», – мысленно предположил Клэй.
– Противник засел за высокими стенами крепости, и, хотя приступом взять ее не удается, в скором времени укрытие превратится в могилу. Однако же и ваше войско изголодалось. Им были обещаны кровь, плоть и неисчислимые сокровища и к тому же возможность вволю насладиться восхитительным зрелищем полного поражения заклятых врагов, которых они сами же и сотрут в порошок.
– Знакомая картина, – пошутил картейский хан, однако рассмеялись только его спутники.
– Орда – небывалое воинство, и я посулил им Кастию. Были бы они людьми, наверное, их можно было бы отговорить. Но они – не люди… – Листопад произнес эти слова веско и размеренно, будто наслаждаясь каждым. – Они нелюди, дикая нечисть. Они олицетворяют все ваши страхи – и ведомые, и неведомые. Никто не сможет их остановить. Даже я.
Первый Защитник помрачнел, как грозовая туча. Доши пожала плечами и переглянулась со спутниками, а хан что-то буркнул одному из воинов Вороновой стражи. Лилит недовольно зашептала на ухо понурому Матрику. Гэбриель сквозь спутанные пряди немытых волос пристально смотрел на друина, будто пытался разгадать какую-то сложную головоломку. Герцог пока еще не заметил остальных членов «Саги», потому что они стояли за спинами королевских гвардейцев.
«Вряд ли он обрадуется встрече с Гэбриелем», – подумал Клэй и в который раз пожалел, что все они явились на совет.
Завеса паланкина еще раз дрогнула, и султана в золотой маске опять сказала что-то своему министру. Тот кивнул, оправил одеяние и обернулся к друину:
– Моя досточтимая госпожа, султана Нармерии, Нареченная Визана, Летнего короля, Владычица Пылающего престола, Глаша…
– Да спрашивай уже! – оборвал его Листопад, нетерпеливо прянув ушами.
Клэй знал, что друины обладают неким «предвидением», как называл его Веспиан, то есть способностью предсказывать ближайшее будущее, а значит, им было заранее известно, что сделает или скажет собеседник. Из-за этого даже благодушно настроенный друин выглядел раздраженным, потому что отвечал, не дослушав вопроса.
Ну и разумеется, это делало их охренительно опасными соперниками в схватке.
Нармерийский министр, попавший из огня да в полымя, вопросительно уставился на свою госпожу. Золотая маска чуть качнулась, и министр, облегченно переведя дух, продолжил:
– Султана желает узнать, ради чего вы призвали нас на совет, если не намерены вести переговоры? Чего вы добиваетесь? Или вы просто хотите над нами поизмываться?
Листопад вздернул подбородок и облизнул губы. Длинные уши затрепетали, пальцы сжались, словно нащупывая рукоять меча. Видно было, что друину очень неловко – наверное, предположил Клэй, оттого, что он давно не имел дела ни с кем, кроме чудовищ и монстров.
– У меня… – начал Листопад и замялся, как будто выискивал подходящее выражение из своего архаичного словарного запаса. – У меня к вам просьба.
– Какая? – подозрительно спросил Матрик.
Листопад развел руками, улыбнулся – почти очаровательно, если бы улыбка не обнажала кинжально-острые зубы, – и произнес:
– Ничего не предпринимайте.
Все молчали. К вечеру ветер усилился, в прохладном воздухе пахло дымком. Зеваки у подножья потянулись к реке, где ждали лодочники, чтобы до темноты переправить желающих на другой берег.
«Каждому хочется первым вернуться в Брайклиф, похвастаться любопытными вестями, – сообразил Клэй, не сводя глаз с бледного герцога и громадной черной виверны. – А на самом деле до конца еще, наверное, далеко…»
Молчание нарушила Этна Доши.
– Как это? – спросила она.
– Мне известно, что вы хотите отправить войска в Кастию, – ответил Листопад. – А я говорю, что этого делать нельзя.
– В смысле, ты просишь этого не делать, – встрял Оболон-хан, решительно опустив ладонь на рукоять сабли.
Гэбриель покосился на Матрикову спину. По пути на совет Матрик объяснил, что правители Грандуаля собираются послать войско в поход, чтобы либо освободить Кастию, либо уничтожить всех засевших там чудовищ, если освобождать будет некого. Земли Крайнии были плодородными, а высокие горные хребты надежно защищали страну от Жути. Те, кто уцелел после распада недолго просуществовавшей Грандуальской империи, основали в этих краях Кастийскую республику, которая процветала вот уже триста лет, а незадолго до осады Кастии несколько кастийских сенаторов перебрались в Пятипрестолье и попросили там убежища. Сейчас они обещали щедро вознаградить тех грандуальских правителей, которые помогут спасти город от бесчинств Жуткой орды.
– Подумайте, во что вам обойдется эта затея, – сказал Листопад. – Солдат надо вооружить, кормить и платить им жалованье, ради которого они согласятся на битву с ордой. Вдобавок до Кастии напрямую через Жуть – больше тысячи миль, а потом надо преодолеть Императорскую Мантию.
«Какое непритязательное название для высоченных обледенелых гор, где не меньше чудовищ, чем в Кромешной Жути», – подумал Клэй.
– Добираться до Кастии придется несколько месяцев, если не больше. А сколько бойцов сгинет в пути? В лесах обитают кошмарные твари, с которыми не совладать даже мне. Ваши солдаты станут добычей людоедов, попадут в голодные пасти деревьев или умрут от черногнили…
Муг вздрогнул и искоса поглядел на Матрика, который еще не знал о состоянии здоровья друга. Разумеется, «состояние здоровья» было весьма обтекаемым выражением, в данном случае означавшим «неминуемую и невыносимо мучительную смерть».
– К тому времени, как ваши изрядно поредевшие и донельзя измученные войска доберутся до Крайнии, Кастия падет под натиском моей невообразимо огромной орды, а сама орда разрастется еще больше. Со всех сторон к руинам города потянутся монстры-падальщики, будут пировать на трупах. Вам нас не одолеть. Я победил армию Кастийской республики, хотя к ней и примкнул легион ваших знаменитых наемников. И над вами я тоже одержу победу, вот только вашему войску будет некуда бежать и не останется стен, за которыми можно укрыться. А на поле битвы я вас уничтожу.
Солнце клонилось к закату. Длинная тень друина уткнулась в грандуальских владык, будто копье. Порывистый студеный ветер пробирал до костей. Агрийские гвардейцы заметно встревожились, и Клэй вспомнил, что рассказывал Матрик об умертвиях, бродящих по Острову в ночи.
– И сколько бойцов соберет каждый из вас? Пять тысяч? Десять тысяч? Все равно этого будет недостаточно.
«А ведь он прав», – подумал Клэй.
Безусловно, Жуткая орда – не вымуштрованное войско, но, по слухам, численность ее превышала сто тысяч. Грандуальские армии дойдут до Крайнии усталыми и обессиленными многомесячным переходом через глухие леса и горы, а вдобавок у врага будет огромное преимущество в силе и сноровке. Обычные бойцы – даже прославленные каскарские воины – значительно уступали наемникам. Мир в Грандуале царил уже несколько десятилетий, и солдатская жизнь сводилась к парадам и караулам, а в перерывах – ко сну, к картам и костям.
Может, придворные гвардейцы и отличали острие меча от рукояти – если честно, среди них попадались отличные бойцы, – но даже не догадывались, что кокатрис взглядом обращает плоть в камень, а буки почему-то не видят желтого цвета. А между прочим, при случае эти знания могут спасти жизнь. Нет, решил Клэй, если обычные солдаты столкнутся с Жуткой ордой, то для них все закончится так же плачевно, как и для Кастийской республики.
Грандуальские владыки понимали это не хуже Листопада, который беспечно произнес:
– И драгоценные жизни развеются по ветру как дым. Кто из вас готов отправить войска на верную смерть?
– Я б лучше морской воды нахлебалась, – сказала Этна Доши, – но, по-моему, герцог дело говорит. Кастия отсюда далеко, а от Алдеи – еще дальше. Моя повелительница вряд ли пожелает отправлять войска на запад ради безнадежной затеи.
Гэбриель вздрогнул, как от удара.
Матрик сжал кулаки и обернулся к фантрийке:
– Но ведь это обрекает кастийцев на верную смерть! Так нельзя!
– Отчего же нельзя? Можно, – возразила Лилит. – Практичнее надо рассуждать, Матрик.
– А я согласен с королем, – заявил Маладан Пайк. – Многие прославленные наемники ушли на запад, и я не хочу бросать их на произвол судьбы. Кстати, любой из моих воинов запросто справится с десятком гоблинов. Даже с сотней. Вот спорим на моего любимого скакуна?!
«Да он только и делает, что лошадей на кон ставит, – подумал Клэй. – Просто удивительно, что добрался до Линдмура верхом».
Оболон-хан кивнул Матрику:
– Пусть меня конь вздрючит, но я тоже согласен с Матриком. Если Агрия двинется на запад, то с ней поскачет и Картея.
Листопад, презрительно усмехаясь, обратился к Маладану Пайку:
– А кто будет защищать север, если йетики прервут свою зимнюю спячку и выйдут из пещер?
Первый Защитник помрачнел и хотел ответить что-то дерзкое, но друин уже отвернулся.
– А кто будет охранять ваше побережье, если полчища свирепых селки затеют дерзкие набеги? – спросил он у Доши, а потом перевел взгляд на нармерийских министров. – А кто защитит ваши драгоценные оазисы и торговые пути на север от посягательств Змеиного племени?
Министры зашептались, прикрыв рты руками, унизанными сверкающими перстнями и кольцами.
«Он ведь не спрашивает из любопытства, а угрожает», – сообразил Клэй, глядя, как собравшиеся озабоченно переговариваются и заламывают руки.
– А у тебя на окраинах пошаливают кентавры, правда? – спросил Листопад Матрика. – Крадут детей, убивают крестьян… А вдруг они осмелеют, когда ты отправишь свое войско на запад, и начнут истреблять людей целыми городами?
Наконец друин перевел взгляд на Оболон-хана.
– Да пошел ты, – отмахнулся картейский владыка. – И так все понятно: если мы пойдем против тебя, ты пойдешь против нас. И не надо меня пугать, что, мол, приближается гроза, я и сам вижу тучи.
– А если мы оставим тебя в покое? – не выдержала Лилит, которой надоело вести переговоры через Матрика. – Если предадим кастийцев и бросим Кастию на произвол судьбы?
Листопад усмехнулся; на этот раз его улыбка вышла осенней – ясной и холодной.
«Вот ради чего он сюда явился, – подумал Клэй. – Ему нужно наше повиновение. Послушание».
– Тогда далекая республика станет Крайнией, моим герцогством, – беззаботно объявил друин. – И возможно, союзником всех Престолов Грандуаля…
– Ты издеваешься! – воскликнул Гэбриель.
Все ошеломленно уставились на него. Во взгляде Листопада вспыхнула ненависть.
– Это ты?! – прошипел он, дернув ушами.
Лицо друина исказила гримаса злобы. За меч он пока не хватался, но Клэй и без друинского «предвидения» понимал, что вот-вот начнется буча.
Однако же дальнейшее его безмерно удивило.
Оболон-хан, решив воспользоваться случаем, метнулся вперед, обнажив саблю, кроваво сверкнувшую в лучах заката. Листопад, пристально глядевший на Гэбриеля, заметил картейца лишь в тот миг, когда ханский клинок уже стремительно опускался…
И тут солнце застила тьма, а небеса с грохотом обрушились.
Ханский клинок отлетел в сторону, чудом не задев Листопада. Оболон беспомощно задрыгал ногами, потому что его голова и плечи оказались в клыкастой пасти виверны. Из глотки чудовища донесся отчаянный вопль хана и тут же стих, как только огромные острые зубы с влажным хрустом перекусили добычу пополам, отделив ноги от туловища. Виверна сглотнула, и Клэй различил, как по длинной шее в утробу комом движется картеец, точнее, его верхняя половина.
Собравшиеся завопили, началась суматоха, но никто не двинулся с места. Из страха перед чудовищем даже ханские Вороновы стражи будто вросли в грунт, боясь прикоснуться к лукам.
Листопад шлепнулся на задницу, ошеломленный тем, что все его тщательно продуманные замыслы в мгновение ока превратились в паутинку на ветру. Длинные кроличьи уши поникли. Он откинул медно-рыжие пряди со лба, встал и, запустив руку за спину, вытащил из ножен первый меч, словно высеченный из обожженного солнцем растрескавшегося камня. Воздух вокруг клинка сгустился и дрожал жарким маревом.
Все на холме уже пришли в себя после ужасной гибли Оболона. Друин оскалился на Гэбриеля, а потом повернулся, взмахнув длинными полами плаща, прошествовал под сень расправленного крыла виверны и выкрикнул:
– Ашатана!
Чудовище склонило голову. Листопад ухватился за шип, торчащий на шее виверны, и взобрался ей на спину.
Мощными задними лапами виверна оттолкнулась от земли и взмыла в небо. Несколько взмахов крыльями – и стрелой ее было не достать, но Клэй все равно ощущал исходящий от твари мерзкий запах падали, гниющей в болоте.
Тем временем на Острове поднялась паника. Гвардейцы Пайка сцепились с пиратами Доши, а ханские воины разбежались следом за своими перепуганными скакунами. Каскарцы султаны торопливо несли паланкин к летучему кораблю, где уже подняли искрящиеся паруса и завели приливные двигатели. Арбалетные башенки на бортах были нацелены в сумеречное небо.
Клэй обернулся к приятелям.
– Надо бы… В чем дело? – спросил он. – Муг, что происходит?
Гэбриель все еще смотрел ввысь, а волшебник удивленно глядел вниз с холма. Проследив за его взглядом, Клэй сначала не поверил своим глазам. На Линдмурской равнине загорались голубоватые огоньки, мерцали, как пламя свечи, сливались в очертания…
«Это же люди… нет, призраки», – подумал Клэй.
Сотни огоньков рассыпались у подножья холма, и еще сотни сверкали на востоке, в сгустившихся тенях на краю леса.
Клэй решил, что раздумывать больше некогда.
– Пора уходить, – сказал он.
– Матрик! – завопила Лилит, крепко вцепившись в своего телохранителя.
Король, изо всех сил пытаясь сохранять спокойствие, втиснулся между высоченным каскарцем и фантрийкой с вытатуированными на щеках слезинками-якорями.
– Что случилось, любимая? – спросил король и лишь потом заметил умертвий, мерцающих на болоте. – А, вот как…
Он с усилием высвободился из толчеи и велел гвардейцам как можно скорее проводить всех к реке. Кортеж поспешно спускался по южному склону, а Матрик в суматохе присоединился к друзьям.
– По-моему, вся эта призрачная затея с долбаным советом провалилась к Морозной Матери, – проворчал он.
– Кстати, о призраках… – Клэй угрюмо покосился на мерцающие фигуры, медленно бредущие к вершине. – Они нас не тронут?
– Не-а, – отмахнулся Матрик. – Не тронут. Наверное. Хочется верить. – Он окликнул капитана гвардейцев и приказал: – Ну-ка, прибавьте шагу.
Донельзя измученная, Лилит обессиленно поникла в объятьях своего заботливого телохранителя. Матрик пыхтел, отдувался и еле переставлял ноги, так что Клэй и Гэбриель подхватили его под руки.
– Муг, – шепнул король, – сделай мне одолжение.
– Ради тебя – все, что угодно, – ответил волшебник, подойдя поближе.
– Убей меня. Сегодня ночью.

Глава 14
Прощание с королем

Труп Матрика обнаружили утром. В королевскую опочивальню призвали двух лекарей. Один заявил, что король упился вусмерть, а второй настаивал, что короля отравили. После завтрака, приготовленного личным поваром Лилит, второму лекарю стало дурно, и он умер. Первый лекарь благоразумно возвестил, что причины безвременной смерти коллеги не поддаются научным объяснениям.
Клэю с товарищами позволили пока остаться в замке. Впрочем, Лилит ясно дала понять, что ее гостеприимство похоронят вместе с телом Матрика, и с погребением тянуть не стала. На следующее утро приятели присоединились к траурному кортежу, который в молчании двигался по пустынным улицам Брайклифа.
При виде мрачной процессии булочница у пекарни всплеснула перемазанными в муке руками. Бродячие актеры прервали репетицию. У одного волосы были выкрашены в морковный цвет, а на макушке торчала пара длинных ушей, якобы друинских, которые еще недавно были частью кроличьего маскарадного костюма. Другой актер завернулся в черную простыню, а к рукам привязал хлипкие крылья.
– Странно, что народу нет, – пробормотал Гэбриель. – Матрика вроде бы любили.
– Лилит не объявила о похоронах, – пояснил Муг. – На ночь она заперла слуг в замке и под страхом смерти запретила рассказывать о скоропостижной кончине короля.
– А почему? – спросил Клэй.
– Ну, мол, соберется толпа, кортеж не пропустят, а как начнут гроб закидывать цветами, их потом не сметешь с брусчатки.
– Правда, что ли? – Клэй оглянулся: королева царственно восседала в седле и мило улыбалась Локану. – Ох, умеет же Матрик их выбирать!
Из замка они вышли черным ходом и по извилистой тропе углубились в чащу на склоне горы, куда выходили задворки Брайклифского замка. Далее кортеж проследовал по скалистому речному берегу к песчаной излучине. Когда процессия остановилась не на кладбище, а у пристани, у Клэя зародились первые подозрения, что не особо сложный замысел Муга – притворная смерть Матрика и его последующее извлечение из могилы – страдает чрезмерной простотой.
На берегу кортеж поджидали несколько придворных.
Клэй подошел к ним и спросил:
– А где тут у вас королевская усыпальница… ну или склеп какой?
Один из скорбящих осторожно сжимал пальцами белоснежный носовой платок и, судя по всему, не хотел его пачкать, утирая сопливый нос.
– Склеп в катакомбах под замком, – объяснил вельможа, – но ее величество в последнее время питает пристрастие к… – тут он покосился на Локана, – к северным обычаям.
– И как же на севере хоронят королей?
Вельможа посмотрел на реку и вздохнул:
– По-моему, их не хоронят.
Десяток дюжих носильщиков доставили на берег богато изукрашенную ладью, куда уложили короля, обездвиженного зельем, которое сразу же после Совета Престолов Муг приготовил на кухне королевского замка. Кожа Матрика сияла мертвенной белизной – под действием некоего дурман-корня, как объяснил волшебник. Поредевшую шевелюру короля умастили и зачесали назад, а самого его нарядили в роскошное одеяние, украсили всевозможными золотыми побрякушками – ожерельями, кольцами, гривнами – и в довершение всего водрузили в изголовье тяжеленную корону, усыпанную сверкающими самоцветами (Клэй встревожился, что под весом этого великолепия ладья затонет, едва коснувшись воды). На груди короля крест-накрест лежали его любимые кинжалы Рокси и Грейси.
Голову Матрика обвивал венок из багряницы, традиционного подношения Осеннему сыну. Как утверждали жрецы Вайла, без этого венка Отступник пошлет усопшего к Морозной Матери и обречет его душу на вечные страдания в ледяных чертогах преисподней.
На королевских отпрысках, облаченных в черные траурные одеяния, горе (равно как и отцовство) сказывалось по-разному. Близнецы плакали (Клэй предположил, что это их естественное состояние); Лилиана, скрестив руки на груди, гневно пронзала взглядом ярко-синих глаз любого, кто осмеливался ее утешать. Керрик то всхлипывал, размазывая по пухлым щекам слезы и сопли, то украдкой доставал из кармана горсть чего-то похожего на изюм и торопливо запихивал лакомство в рот. Лишь самый старший, Даниган, оставался спокоен и невозмутим; он даже заскучал, слушая монотонный голос жреца, перечислявшего заслуги Матрика перед королевством, любимой женой и обожаемыми детьми.
Лилит играла роль безутешной вдовы с таким непревзойденным совершенством, что восхищенные зрители наверняка завалили бы сцену букетами роз. Присутствие Локана несколько портило картину, поскольку вдовствующая королева льнула к его плечу, как несчастная жертва кораблекрушения к последнему обломку мачты в безбрежном океане. По случаю траура широкоплечий каскарец где-то раздобыл парадный черный доспех, но выражение суровой скорби на юном лице отчего-то выглядело напускным.
«Вот болван, – подумал Клэй. – Неужели он и впрямь решил, что она его сделает королем?» Ему стало жаль мальчишку. Новый муж был нужен Лилит, как гнилая тыква вместо головы. Королева вышла замуж, понадеявшись, что Матрик быстро сопьется и не будет вмешиваться в государственные дела, а вышло наоборот: он прекрасно правил Агрией и прослыл разумным и милостивым владыкой. А теперь Лилит единолично займет престол, и некому будет сдерживать ее безрассудные порывы.
Клэй еще долго плутал по лабиринтам своего разума и обнаружил выход лишь к тому времени, когда жрец воззвал к милосердной половине Святой Четверицы и препоручил душу Матрика благому призрению Летнего короля и неустанным радениям Весенней девы (если бы Матти не притворялся трупом, то непременно отпустил бы шуточку насчет радений). Наконец ладью оттолкнули от берега, и быстрое течение понесло ее на восток, вниз по реке.
– Так еще лучше, – сказал Муг приятелям. – Не придется его выкапывать. Пойдем вниз по течению, там и подберем. А ты видел, сколько золота на него высыпали? Нам на всю жизнь хватит.
Гэбриель недоверчиво покачал головой:
– Нет, здесь что-то не так. Мало ли кому это взбредет в голову. А вдруг ниже по реке разбойники устроили засаду, чтобы ограбить погребальную ладью? С чего бы… – Он осекся и изумленно раскрыл рот.
Клэй проследил за взглядом друга и увидел Локана с луком в руках. Северянин подносил к горящей жаровне наконечник стрелы, обмазанный смолой.
Судя по всему, каскарцы не просто сплавляли усопших правителей вниз по реке, а сначала разводили под ними костер.
Внезапно все присутствующие уставились на Клэя, и лишь тогда он осознал, что во весь голос выкрикнул:
– Погодите!
«Купер, соображай быстрее, – подстегнул его внутренний голос. – На тебя все смотрят!»
– Погодите, – повторил Клэй, шагнул вперед и неуверенно, пока еще не понимая, как поступить дальше, потянулся к Локанову луку. – Давайте я отправлю короля к богам. Он ведь был моим другом. Прошу вас…
Северянин перевел взгляд на королеву, будто спрашивая позволения. Лилит на миг задумалась, потом кивнула, и Локан нехотя, как ребенок, которого мать заставляет отдать любимую игрушку другому, вручил лук Клэю.
Клэй взял лук, нарочно махнул пламенеющей стрелой в непосредственной близости от носа каскарца и повернулся к реке. Ладья покачивалась ярдах в ста от него – если хорошенько прицелиться, то не промазал бы даже тот, кто никогда в жизни не стрелял из лука.
Клэй натянул тетиву. Выстрелил. Промазал.
За спиной Клэя послышались вздохи, кто-то хихикнул.
– Прошу прощения, – робко произнес он. – Я от горя сам не свой. Можно еще раз попробовать?
Каскарец дал ему еще одну стрелу. Клэй тянул время, поджигая наконечник, потом снова прицелился, и на этот раз стрела упала в воду чуть ближе к ладье.
– Тьфу ты, ветром сдуло, – пробормотал он и попросил у Локана очередную стрелу.
Северянин посмотрел на него со смутным подозрением – наверное, потому, что погода была безветренной.
Третья стрела долетела почти до самого борта ладьи, которая уже приближалась к крутой излучине, окутанной белым облаком тумана, что поднимался из-за деревьев вдалеке.
Королева вздохнула:
– Локан, покажите, пожалуйста, этому криворукому остолопу, как должно отправить в последний путь моего любимого, безвременно почившего мужа.
Лицо северянина расплылось в подобострастной улыбке.
– Будет исполнено, моя королева.
– Ваше величество… – начал Клэй.
– Довольно! – оборвала его Лилит. – Хватит измываться над священной церемонией! К счастью, Локан прекрасно владеет и луком, и еще кое-каким оружием, – с застенчивой усмешкой прибавила она.
Услышав это весьма двусмысленное заявление, Клэй с трудом удержался, чтобы не закатить глаза. Он отдал лук юному северянину и чуть отступил. Каскарец поджег новую стрелу и небрежно приложил ее к тетиве.
«Покрасоваться решил, паршивец», – подумал Клэй.
Рядом обеспокоенно переминался Гэбриель.
Локан принял стойку для стрельбы, поднял лук наизготовку, прицелился. Ладья уже почти скрылась в тумане. Выстрел предстоял не из легких, но Клэй не сомневался, что любимчик королевы справится с задачей. Как только северянин натянул тетиву до предела, Клэй, будто невзначай, негромко произнес:
– А имя сыну вы уже выбрали?
– Что?!
Тетива зазвенела, горящая стрела, крутясь, отлетела назад, в толпу. Вельможи бросились врассыпную, а Локан обернулся к Клэю. На розовых щеках каскарца вспыхнул яркий румянец – сначала алый, а потом и вовсе багровый, то ли от злости, то ли от стыда. Скорее от злости.
– Мне вот очень нравится имя Ораг, – продолжил Клэй. – Такое благородное… как у истинного северянина.
Локан, яростно сверкая глазами, подступил к Клэю, но тот невозмутимо встретил его взгляд и негромко процедил ледяным тоном:
– Только попробуй.
Каскарец застыл на месте как приклеенный.
Собравшиеся утихли. Немного погодя Локан заморгал, будто освобождаясь от чар, и обратился к Лилит:
– Простите, госпожа, я… – Он обвел взглядом толпу, посмотрел на Клэя, снова перевел взор на королеву и понурился. – Я вас подвел.
– Ничего страшного, – беспечно ответила Лилит, поправляя черную шаль на хрупких лилейных плечах. – Погребальный костер – всего лишь дань традиции. По-моему, очень символично, что теперь, когда душа моего мужа вознеслась на небеса, тело его попадет в Пасть Адрагоса.
– В чью пасть? – уточнил Муг.
Тут Клэй сообразил, что туман над рекой – никакой не туман, а водяная дымка и что в некоторых случаях это две большие разницы.

Матрику спасло жизнь то, что он притворялся мертвым.
Друзья отыскали его только в сумерках. Он сидел на валунах близ водопада. Левую половину лица перечеркнула рваная рана, мочку левого уха отсекло, а все тело покрывали синяки и кровоподтеки. Увидев приятелей, Матрик улыбнулся, и почти заплывший левый глаз совсем закрылся.
– Ох, наконец-то я свободен! Слава Глифе! – завопил он во все горло, но его заглушил рев и грохот падающей воды.
Приятели ошеломленно разглядывали водопад, с огромной высоты срывающийся в озеро. Название «Пасть Адрагоса» он получил, скорее всего, из-за остроконечных черных утесов, грозными клыками торчащих внизу.
– Матти, как ты… – пролепетал Муг и умолк.
– Как ты выжил? – спросил Гэбриель.
Король Агрии, добровольный изгнанник, пожал плечами:
– Да фиг его знает. Как вниз ухнул, так и очнулся, только проклятый дурман-корень выветрился не сразу, поэтому я не мог шевельнуться, летел кулем. Ну, пару раз о камни шваркнулся, меня и отпустило. А потом я выплыл на берег. Наверное, не расшибся в лепешку только оттого, что был тюфяк тюфяком. Ну, то есть не очень расшибся. Зато своих красоток спас. – Он нежно погладил кинжалы, лежавшие на валуне.
Волшебник подошел поближе и вгляделся в бурную воду:
– А где ладья? И золото?
– Все сгинуло, только вот это осталось. – Матрик растопырил пальцы, унизанные драгоценными перстнями, и выпятил грудь, где сверкали чудом уцелевшие ожерелья. Корона пропала.
Впрочем, в замке приятели запаслись снедью на дорогу, а золотые безделушки Матрика обеспечат им безбедное житье до конца жизни.
– Считай, повезло, – сказал Гэбриель.
Клэй покосился на него:
– По-моему, это называется как-то иначе.
– А по-моему, надо отсюда уходить, – заявил Муг. – А то, не ровен час, сюда нагрянут охотники за сокровищами или Лилит спохватится и снарядит за нами погоню.
– Дело говоришь. – Клэй почесал бороду и посмотрел на Гэбриеля. – Значит, в Пятипрестолье?
– А что вы там забыли? – Матрик осторожно дотронулся до изувеченного уха и болезненно скривился.
– Ганелона, – в голос ответили Клэй с Гэбриелем.
– Правда, что ли? – спросил король, недоуменно разглядывая перемазанные кровью пальцы. – Так ведь Пятипрестолье в другой стороне…
– Без Ганелона не обойтись, – сказал Гэбриель, посмотрев на Клэя. – Сам знаешь, без него в Жути нам каюк. Без него мы не спасем Розу. Он же…
– Ганелон, – кивнул Клэй. – Ага, нам без него не обойтись. Только… вряд ли он нам обрадуется.
– Ну, попытка не пытка, – возразил Гэбриель.
– Как скажешь… – Клэй вздохнул. – Ладно, идем в Пятипрестолье.
– Берегом вдоль реки – самая прямая дорога, – предложил Матрик. – Дней пять лесом, не больше. По тракту, конечно, быстрее, но сейчас лучше не попадаться людям на глаза. Если нас заметят, то донесут Лилит, что я жив, и она меня разорвет в клочья. Да и вас заодно.
– Непременно. Кстати, Келлорек тоже знает, куда мы направляемся, – добавил Гэбриель. – Он наверняка отправил на тракт соглядатаев.
«Вот здорово, – мысленно сокрушался Клэй. – Мало того что нас ждет осажденный город, куда можно попасть только через лес, где кишмя кишат чудовища, так теперь еще надо скрываться и от мстительной королевы, и от злопамятного посредника. В общем, тому, кто жаждет нашей смерти, и делать ничего не придется – мы и без чужой помощи свернем себе шею».
Приятели отправились на восток. Гэбриель шел первым. Муг и Матрик, оживленно переговариваясь, брели следом, а Клэй, погрузившись в невеселые размышления, плелся позади.
«Не вешай носа, Купер, – говорил он себе. – Все в порядке: друзья с тобой, снеди полные котомки, а в карманах золотишко позвякивает».
Тогда он и не подозревал, что на следующий день из всего перечисленного останется только одно.

Глава 15
Завтрак с ворами

В предрассветных сумерках друзья решили сделать привал. Матрик вызвался нести караул, чтобы остальные могли поспать часок-другой. Клэй привалился спиной к замшелому поваленному стволу и мгновенно уснул.
Ему приснился родной дом, полный лягушек всех цветов и размеров, и Талли, которая непрерывно вытаскивала их из карманов. Потом Клэй почему-то оказался в дурацком бассейне Келлорека, где облицованная стена внезапно обвалилась, и он рухнул в черную бездну. А после этого во сне появилась Джайна, разбойница, которая ограбила их с Гэбриелем на Контовском тракте. Все в том же ярком многослойном наряде, с луком в руках и с улыбкой на чумазом лице она высилась над Клэем.
– Доброго утречка, Пузочес.
Клэй заморгал. А разве во сне моргают?
– Вставать пора, засоня! – Джайна легонько пихнула его сапогом – из-за голенища выглядывал край вязаного носка, который Джинни дала мужу в дорогу.
– Я не сплю… – хрипло пробормотал Клэй.
– Конечно не спишь, – фыркнула разбойница. – Разве ж я снилась бы тебе одетая?
Привстав, Клэй огляделся: по поляне разбрелись Джайна и ее соратницы – Шелковые Стрелы. Все они были вооружены, но настроены миролюбиво. Судя по всему, появились они здесь задолго до того, как Клэй проснулся, и уже отобрали у Матрика немногочисленные золотые побрякушки, уцелевшие после так называемого королевского погребения. Разбойницы нанизали перстни на пальцы и добавили драгоценные ожерелья к шарфам и шалям на шеях. Несколько девушек уселись рядом с Мугом, который рассказывал им о каких-то приключениях, время от времени взмахивая руками, будто крыльями. Разбойницы хохотали и хлопали в ладоши, а Муг, обожавший внимание публики, был только рад стараться. Взрывы хохота усилились.
У костра Гэбриель уминал яичницу со сковороды. Увидев, что Клэй проснулся, Гэб сглотнул и отложил вилку.
– Нас грабят, – пояснил он.
– Понятно. – Клэй протер глаза и посмотрел на Матрика, который хмуро сидел у дерева. – Ты же стоял в карауле.
– Я-то стоял, – буркнул Матрик. – А они с луками повыскакивали невесть откуда.
– Ну, тогда ладно, – поморщился Клэй.
Джайна снова пихнула его ногой:
– Не залеживайся, Пузочес. Там яичница с грудинкой. Может, сосиски какие остались, если твои приятели их не стрескали подчистую. Грабить-то мы вас грабим, но правила приличия блюдем. И вообще, после того, как мы с вами впервые повстречались, нам привалила удача. Не то что некоторым.
И в самом деле, разноцветные одежки Джайны теперь были роскошнее, чем на прошлой неделе. Заметив, что Клэй рассматривает ее черные шелковые перчатки, разбойница гордо подняла руку и поддернула рукав до локтя.
– Ну как, нравится? – спросила она.
Три первых пальца на перчатке были обрезаны, чтобы было удобнее стрелять из лука, – несмотря на отсутствие вкуса, в практичности Джайне не откажешь.
– Я их слямзила у какой-то дамочки, которая спешила на похороны короля. – Джайна поцеловала кончики пальцев и приложила руку к сердцу. – Да осветит ему путь Летний король!
«Она же не признала Матрика, – сообразил Клэй. – И даже не подозревает, кто он такой». Разумеется, так оно было лучше. Клэй не сомневался, что их обман вскоре раскроется, а едва Лилит поймет, что ее обвели вокруг пальца, она пустится в погоню за беглецом, как дракон, который обнаружил, что из его сокровищницы украли медяк, – то есть стремительно и пылая злобой.
Клэй медленно поднялся. Спина болела, суставы похрустывали. Сам он старался не делать резких движений, чтобы попусту не волновать Джайну и ее разбойниц: того и гляди всадят в грудь стрелу и испортят ему завтрак. В конце концов, раз уж его опять грабят, он хоть яичницей разживется.
У костра Джайна усадила Клэя рядом с Гэбриелем, сунула в руки сковороду и грубо оструганную деревянную вилку, сама взяла другую, присела на корточки и начала есть. Яичница остыла, но остался здоровенный шмат грудинки и парочка нажористых сосисок, еще теплых, – в общем, вполне плотный завтрак.
– Говорят, там награду объявили за вашу поимку, – сказала Джайна, кивая на Клэя с Гэбриелем.
Клэй оцепенел с полным ртом и покосился на Гэбриеля, но лидер банды упорно таращился в пустую сковороду.
Джайна рассмеялась и пренебрежительно махнула вилкой:
– Не ссы, Пузочес, мне за преступниками гоняться не к чему. Грабить путников – это одно, а вот обменивать человеческую жизнь на поганые престольные марки – это совсем другое. Да что там говорить! Клянусь невинностью Весенней девы, за мою голову тоже немало посулили, – фыркнула она. – А то бы я оскорбилась.
– Как по-твоему, это дело рук Лилит? – спросил Матрик, прежде чем Клэй успел предупредить его, чтобы не раскрывал свой проклятый рот.
Джайна недоуменно свела брови:
– Какой еще Лилит? Снежной королевы Агрии? А с чего бы ей… – Склонив голову, она присмотрелась к Матрику.
Падение на острые скалы у водопада существенно изменило королевскую физиономию: желвак под левым глазом раздулся, как слива, а сам глаз полностью закрылся. Клэй перестал дышать, моля всех богов, чтобы разбойница не узнала старого мошенника, но на лице Джайны уже проступало понимание, неизбежное, как утренняя заря.
– Да чтоб меня просоленный фантриец вздрючил! Это же Матрик Черепобой!
Король застенчиво улыбнулся:
– Ага, он самый.
Джайна захохотала и хлопнула себя по колену:
– Ух ты! Папанька сказывал, что ты, подлец, быстрее всех на свете орудуешь ножами: мол, в мгновение ока нарубишь индюка на ломтики, он и не успеет сообразить, что подох.
– И нарублю, и съем, – кивнул Матрик, поглаживая внушительное брюхо.
Джайна развеселилась еще больше, умяла очередную сосиску, слизнула жир с пальцев и спросила Клэя:
– Так что все-таки происходит? В прошлый раз, когда мы встретили тебя и не слишком Золотого Гэба, то решили, что вы, старые пердуны, отправились в Контов со скуки, за развлечениями. А сейчас вы на полпути в Пятипрестолье, в компании с магом Мугом и Матриком Черепобоем. Ну, волшебник, понятное дело, без пары стрел в колчане, так сказать, малость не в себе… – (Муг, будто в подтверждение ее слов, бегал кругами и крякал, как утка.) – Но вот с какой стати обласканный всеми король скинул корону и шастает по лесам вместе с вами троими? Разве что… – Она сглотнула и чуть улыбнулась уголком рта. – Вы что, снова собираете банду?
– Ага, мы снова собираем банду, – признался Клэй, чувствуя, что это звучит на редкость глупо.
Как и следовало ожидать, разбойница тут же спросила:
– А какого хрена?
Клэй со вздохом посмотрел на Гэбриеля. Приятель сдержанно кивнул в ответ, и Клэй начал объяснять, почему они снова собирают банду и что намерены делать дальше.
К костру потянулись остальные разбойницы, привлеченные рассказом. Джайна долго смотрела на Клэя, сосредоточенно, как корова, пережевывая кусок грудинки.
– Вот же ж психи ненормальные, – наконец произнесла она.

После завтрака, когда всю посуду начисто ополоснули в реке, леди Джайна и Шелковые Стрелы продолжили грабеж. Матрику оставили кинжалы, а Клэю – щит, но с мечом, позаимствованным во дворце, пришлось распрощаться. Пустую (на вид) волшебную суму Муга не тронули. Все – кроме Клэя и Гэбриеля – дружно расхохотались, когда Гэб снова вывалил камни из своей котомки. Снедь, принесенную из Агрии, милостиво позволили взять с собой, но одной из разбойниц пришлись по нраву Матриковы сапоги, так что человек, три дня назад правивший страной, остался босиком, точнее, в мокрых шерстяных носках, которые не отобрали, потому что у Шелковых Стрел носков и без того хватало.
– Послушай, – настойчиво зашептал Клэй, подобравшись поближе к Джайне, – вы только не болтайте зря про Матрика. Мы нарочно подстроили его смерть, и если Лилит узнает, что он жив, то…
– Не боись, Пузочес, – ответила Джайна. – Не разболтаем. Да и вообще, Снежную королеву Агрии нам любить не за что. В общем, мы слыхали, что король Агрии помер. – Она подмигнула Матрику. – Да здравствует король.
Матрик отвесил неловкий поклон.
Разбойницы скрылись в чаще. Джайна оперлась на лук, окинула приятелей взглядом и сказала:
– Берегите себя. Может, еще свидимся, прежде чем вы сунетесь в Жуть. А если не свидимся, то… – Прищурившись, она пристально посмотрела на Гэбриеля. – Надеюсь, ты найдешь свою дочку. Очень-очень надеюсь. Повезло ей с отцом – хороший он, заботливый… – Она хотела еще что-то добавить, но передумала, помахала на прощание рукой в черной шелковой перчатке и убежала в лес.
– Замечательные девчонки, – сказал Матрик, глядя ей вслед.
– Ага, – согласился Гэб.
– Завтрак нам приготовили, и вообще… – добавил Муг.
Матрик с Гэбом согласно кивнули.
Тут уж Клэю пришлось добавить:
– Вот же ж психи ненормальные.

На следующий день, около полудня, Гэбриель попросил Муга достать хрустальный шар. Клэй и сам недоумевал, почему Гэб до сих пор об этом не заговаривал, однако теперь сообразил, что просьба звучит очень неловко. Муг предпринял блестящую попытку уклониться от ответа:
– Что-что? А зачем тебе эта рухлядь?
– Сам знаешь зачем, – сказал Гэбриель.
Они остановились передохнуть, съели по горсти ягод и грибов, которые Муг собрал по дороге. Матрик, предчувствуя щекотливую ситуацию, отошел отлить в кусты.
– Шар наверняка не сработает, его роняли раз десять. С ним дело иметь – все равно что договариваться с варварскими архивариусами, – с улыбкой заявил Муг и страшно обиделся, когда никто не засмеялся. – Ну вы чего, не поняли? Варвары ведь не… Ох, ладно, проехали.
Гэбриель криво улыбнулся волшебнику:
– Давай попробуем.
– Ладно. Вот придем в Пятипрестолье, я поищу другой шар. Или найдем надежного провидца, он…
– Нет, давай прямо сейчас. Очень тебя прошу.
Муг встревоженно подергал бороду и беспомощно посмотрел на Клэя, который внезапно обнаружил удивительный нарост на ближайшем корявом стволе. Волшебник тяжело вздохнул и, порывшись в бездонной суме, вытащил оттуда хрустальный шар.
– Ты не забывай, Кастия очень далеко, – предупредил Муг приятеля. – Может, ничего и не разберешь, даже если эта штука сработает.
Гэбриель, скрестив ноги, уселся на глинистую землю и положил хрустальный шар на колени. Муг пристроился напротив, а Клэй остался стоять чуть поодаль – ему не очень-то хотелось видеть, что покажет шар.
– И что теперь? – спросил Гэб. – Произнести ее имя или еще как окликнуть?
– Нет, вслух не надо окликать, она же тебя все равно не услышит. Призови ее мысленно – ну, вспомни ее и постарайся как можно дольше удержать это воспоминание.
Гэбриель закусил губу и уставился на шар, в котором внезапно заклубился лиловый туман. От неожиданности все трое вздрогнули.
– Сосредоточься, – велел Муг. – Представь ее в мельчайших подробностях, как живую.
В клубах густого тумана время от времени мелькало то ухо, то бровь, а потом все снова затягивалось лиловым маревом. Наконец туман рассеялся, открыв бескрайний черный океан, волнующийся под сизым небом.
«Это не океан, а черный лес, – сообразил Клэй. – Жуть».
Море иссохших деревьев тянулось до самого горизонта. Клэй поежился, вспомнив, какие чудовища таятся в чащобе. Наконец показались каменистые предгорья, а за ними башнями огромной крепости высилась Императорская Мантия – величественная гряда гор, покрытых ледниками и увенчанных снежными шапками; в темных бездонных ущельях обитали кошмарные монстры. Вот и сейчас над туманными вершинами тенью мелькнула какая-то длинношеяя тварь с огромными кожистыми крыльями – и тут же скрылась за скалой.
За спиной громко хрустнула ветка – вернулся Матрик. Он подошел к Гэбриелю, но тот, не отрываясь, глядел в шар.
Горы сменились степью, где среди пожухлой травы там и сям виднелись мощеные тракты и редкие деревушки. Крайния. В шаре возникла сначала бурная река, через которую перебиралось стадо диких лошадей, а потом – деревня, раскинувшаяся по обоим берегам.
Что-то было не так. Сперва рассудок Клэя отказывался воспринимать увиденное. По реке плыли трупы – тысячи трупов. Все русло было перегорожено, как плотиной, грудами распухших, вздувшихся тел: мертвенно-бледные конечности, кровоточащие алые раны, бельма глаз, ужас и мука на лицах, искаженных предсмертными гримасами.
– Воду в реке отравили трупным ядом, – прошептал Гэбриель. – И теперь тела павших защитников города станут причиной смерти тех, кто еще остался в живых.
– Не отвлекайся! – прикрикнул на него Муг, потому что в шаре снова взвихрился лиловый туман. – Сосредоточься и смотри!
Изображение сдвинулось, но Гэбриель завороженно глядел на реку, превратившуюся в вязкое кровавое болото, и лишь потом наконец оторвал взгляд от мутной воды. Клэй невольно подступил поближе. Внезапно сердце у него захолонуло, дыхание сперло.
По слухам, Кастия была прекрасна и неприступна. Самое отдаленное людское поселение стало свидетельством неукротимого духа тех, кто построил город мечты там, где не было места ужасам. Увы, сейчас Клэй ничего такого не увидел, зато не мог отвести глаз от кошмара, окружившего город со всех сторон, до самого горизонта.
Клэю довелось повидать и армии, и войска ополченцев, и просто толпы (не важно, озлобленные или восторженные); он хорошо представлял себе, что такое сто тысяч человек, – примерно столько стекалось к развалинам Каладара, когда все банды Грандуаля устраивали Праздник Брани. А вот орды он никогда еще не встречал. Рассудок отказывался воспринимать увиденное. Во рту пересохло. Надежда спасти Розу захлопнула ставни, потушила свечи, свернулась клубочком и спряталась под кровать.
Гэбриель вскрикнул, как от удара. Картинка в шаре мигнула и пропала. Все замерли. Матрик застыл на месте. Муг, зажав рот обеими руками, уставился на Гэба, будто ожидая, что тот вот-вот взорвется.
Что, собственно, и произошло.
Гэбриель схватил хрустальный шар и метнулся к ближайшему валуну.
– Погоди! – Муг протянул руку, но не двинулся с места, понимая, что остановить Гэба невозможно.
С криком, похожим одновременно и на горестный вопль, и на боевой клич, Гэбриель поднял шар над головой и яростно шваркнул его о камень. Шар тоненько звякнул, как хрустальная чаша, задетая серебряной ложкой. Гэб долго молотил шаром по равнодушным камням до тех пор, пока не послышался легкий треск, с каждым ударом становясь все громче и громче. Клэй испугался: а вдруг шар расколется, разлетится на мелкие кусочки и все заключенное в нем волшебство вырвется на свободу? И что будет потом – никому не ведомо.
Гэбриель схватил шар в охапку, завыл, как каскарский берсерк, и помчался к реке, вниз по лесистому склону. Из треснувшего шара вырывались клубы лилового дыма. На берегу Гэбриель запустил шар в реку – тот без всплеска ушел под воду, – а сам, растратив гнев, бессильно опустился на колени и зарыдал.
Муг с трудом сдерживал слезы.
– Простите… – простонал он, ни к кому особо не обращаясь. – Я думал, у него настроение поднимется, если он увидит дочку… ну, или если узнает, что она жива.
– Значит, Роза все-таки в Кастии? – спросил Клэй. – Она жива?!
Волшебник заморгал:
– Жива, конечно, иначе мы ничего бы не увидели. Но… – Он умолк.
Дальше можно было не объяснять: да, Роза была жива – крошечная мошка, трепещущая в паутине, куда устремились бесчисленные полчища пауков.
«Ты же об этом догадывался, – напомнил себе Клэй. – И Гэбриель тоже». То, что показал шар, ничего не меняло. То, что поход в Кастию – гиблое дело, было известно и неделю назад.
Клэй вскинул полегчавшую котомку на плечо и сказал другу:
– Знаешь что, мы с ребятами пойдем в Кастию спасать твою дочку. Как надоест сидеть на берегу и горе горевать, присоединяйся, будем только рады.
Он повернулся и побрел на восток, не дожидаясь, пойдут ли друзья следом.
Клэй знал, что пойдут.
Обязательно пойдут.

Глава 16
Змеи и львы

После выходки с хрустальным шаром Гэб всю дорогу брел позади, а на закате и вовсе потерялся. Попросив друзей остановиться на привал, Клэй пошел на поиски приятеля. Гэбриель сидел на стволе поваленного клена, безутешно всхлипывал и дрожал мелкой дрожью.
– Она погибла, – простонал он. – Роза погибла, Клэй. Погибла.
– Ничего подобного, – сказал Клэй, изо всех сил стараясь придать голосу уверенность, которой сам не ощущал.
Он присел на корточки (колени жалобно заныли) и оперся рукой о землю. Утром прошел дождь, и палая листва липла к кулаку.
– Муг говорит, что она жива, иначе шар ничего бы не показал… – продолжил Клэй, отгоняя жуткие воспоминания об увиденном. – Она жива, Гэб. Честное слово. Твоя дочь жива.
Гэбриель поглядел на него опухшими от слез глазами.
– Но ты же видел, что там… – обиженно произнес он, как будто упрекая Клэя за его настойчивую жизнерадостность. – Ты же видел. В городе никого не останется в живых. Все погибнут. Даже если Престолы пошлют сюда свои армии, все равно будет поздно. К тому же никто не пошлет в Кастию никаких армий.
– Значит, надо поторапливаться, – сказал Клэй.
Приятель кивнул, но лицо его тут же скривилось: горе прорвалось сквозь плотину решимости и снова захлестнуло Гэбриеля.
– А толку-то? Что мы можем сделать? Муг вот-вот умрет от черногнили. Матрику не одолеть и одного лестничного пролета, где уж там тысячу миль! А как пробираться через Жуть? А лазить по горам? Даже если мы и дойдем до Кастии… даже если мы туда попадем вовремя… Ну что, есть у нас надежда на успех?!
«Ни малейшей», – едва не сорвалось с губ Клэя, как у актера на сцене, но он вовремя опустил занавес.
– Не знаю, – вздохнул он. – Не знаю, Гэб. Но если честно, я не знаю, как нам вообще что-то удавалось.
Гэбриель утер нос грязным рукавом:
– Ты о чем? Что удавалось?
– А ты вспомни. Хладопламенный Перевал, – сказал Клэй. – Полый Холм. Кастадар. Сколько мы повидали безнадежных битв?
– Да уж немало, – признал Гэб.
– А сколько выиграли?
– Все? – неуверенно произнес Гэб.
– Все, – подтвердил Клэй. – Ну, нас, конечно, недавно обобрала банда девчонок…
– Дважды, – напомнил Гэбриель.
– Ага, дважды, но… Ну и что с того? Мы просто потеряли форму. Так вот, я хочу сказать, что мы выбирались из переделок и пострашнее. Помнишь Камнешарскую крепость? Три банды против пяти сотен кровожадных людоедов – и ничего, выжили. А сколько мы проклятых мурлогов поубивали? А сколько уничтожили орков, огров и поганых ведьмаков, которые мечтали стереть весь мир в порошок? Да ради мерзлой преисподней, мы ведь даже дракона порешили!
– Акатуна, что ли? – переспросил Гэбриель. – Так ведь он же…
– Ну, почти порешили. Во всяком случае, задали ему жару. А сами ушли целыми и невредимыми! Не сдавайся, мы еще повоюем. Вот и Роза тоже не сдается, только мы должны ей помочь. Ты должен ей помочь, Гэб. Кто еще спасет ее от Листопада и его проклятой орды? Кроме тебя, больше некому. – Он заметил искорку надежды, вспыхнувшую в глазах Гэбриеля, и подкинул в огонь последнее полено: – Помнишь, нас когда-то называли Королями Жути? Мы были великанами…
Именно эти слова произнес призрак Гэбриеля в тот день, когда старый приятель неожиданно возник на пороге Клэева дома. Эти слова напоминали Клэю о былых подвигах. И о грядущих тоже.
– Короли Жути… – прошептал Гэб, сверкнув глазами. – Да, мы были великанами. Великанами и остались.
Он испустил глубокий прерывистый вздох и, будто очнувшись, огляделся: сырая земля, упавшее дерево, лесная чаща, окропленная дождем.
– Спасибо, Клэй, – пристыженно произнес он. – Спасибо. Без тебя я бы…
– Да ладно, – пожал плечами Клэй, потому как что тут еще скажешь.

Остаток пути до Пятипрестолья прошел без особых приключений – если не считать, что на друзей напали какие-то клоуны.
Сначала Клэй решил, что они столкнулись с труппой бродячих актеров, которые готовились к представлению. Впрочем, придурки так бодро размахивали оружием и орали во все горло, что в конце концов Клэй заподозрил неладное и предположил, что это засада. Первым к нему подскочил какой-то болван с выбеленной мелом рожей, алыми звездами над глазами и кроваво-красной улыбкой, намалеванной от уха до уха. Клэй ткнул в дурацкую рожу Черным Сердцем. Раздался отвратительный хруст, и странный тип рухнул как подрубленный.
Клэй огляделся, пересчитывая противников: «Три, четыре, пять… Два меча, две дубинки, одно копье и лук…» Внезапно у ног пролетела стрела, жужжа, как железный комар. «Нет, два лука, – мысленно поправил себя Клэй. – Значит, всего шесть клоунов. Наемники. Наверное, банда или что-то вроде того».
Не так давно Гэбриель упоминал, что нынешние вояки любят раскрашивать себе физиономию. Клэя тогда развеселил рассказ приятеля, да и сейчас уморительно было смотреть, как из леса выскакивают улюлюкающие размалеванные придурки.
Безоружный Гэбриель увернулся от удара дубинки и отступил за спину Клэя. Муг попробовал пырнуть какого-то типа и спрятался за Матрика, который пытался выхватить кинжалы, сведя руки крест-накрест, но ему мешало внушительное брюхо.
– Да пошли вы все нафиг! Я – король Агрии. Сдавайтесь немедленно! – выкрикнул Матрик.
Клэй задумался, ради чего в таком случае затевалась вся эта кутерьма с притворной смертью.
Один из наемников оскалился, обнажив трухлявые пеньки зубов.
– Правда, что ли? Тогда я – Вайл Отступник, Осенний сын, – издевательски процедил он и ткнул пальцем в сторону тощей женщины с сальными сосульками волос и с не менее пренебрежительным отношением к гигиене ротовой полости. – А это сестра моя, Весенняя дева. Глифа, поздоровайся.
Самозванка (явно не Глифа и наверняка не дева) со звериным рычанием бросилась к Матрику, замахнувшись ржавым мечом. Король вовремя выхватил кинжал и успел отбить удар, но противница саданула его пяткой в колено. Матрик очень не по-королевски взвизгнул и упал.
Что было дальше, Клэй пропустил, потому что к нему подскочили сразу два наемника. Первый ткнул в него копьем, но Клэй перехватил древко и резко дернул. Копейщик споткнулся и повалился ничком.
– Поделом тебе, – сказал Гэб, топнув сапогом по черепу поверженного врага.
Второй противник, с волосами, слипшимися в шипы, выкрашенные ярко-синим, хотел подсечь Клэя мечом под колено, но клинок врезался в подставленный щербатый щит. Тогда мечник попробовал достать Клэя кулаком. Клэй именно этого и ждал. Он накрыл кулак противника своей ладонью и сжал изо всех сил. Мечник сцепил зубы, шумно втянул воздух и попытался высвободить руку. Клэй оскалил зубы – и вывернул ему запястье.
Противник сначала завизжал, а потом завопил. Кости запястья глухо треснули. Клэй разжал ладонь, и мечник отшатнулся.
– Ах ты, сво… – прошипел он, но тут ему в висок вонзилась стрела.
Лучник в кустах грязно выругался и начал прилаживать новую стрелу. Пока особой опасности он не представлял, поэтому Клэй переключился на очередного противника, который размахивал тяжелой дубинкой, утыканной острыми гвоздями. Физиономия этого типа была размалевана алым, а на широкой переносице красовался золотистый полумесяц. Исполинскими размерами наемник напоминал каскарских берсерков и вопил не хуже их. Как только он занес дубину над головой, Клэй решил, что не стоит попадать под удар.
Согнувшись, он выставил плечо вперед и бросился на противника, надеясь сбить его с ног. Отчаянная уловка сработала, но неудачно: наемник повалился прямо на Клэя, всем телом прижав его к земле.
Клэй получил возможность наскоро оценить положение дел. Самозваная Весенняя дева выла и окровавленными руками сжимала живот. Самозваный Вайл торопливо искал пути к отступлению – к Матрику постепенно возвращалась былая сноровка. Рокси и Грейси поочередно мелькали у самого носа наемника, а потом одной из красоток удалось его поцеловать. Он взвыл и вскинул руки, защищая лицо, а Матрик, полоснув кинжалом понизу, стремительно перерезал противнику коленные связки. Наемник с отчаянным воплем упал, корчась от боли.
Гэбриель метнулся ко второму лучнику. Муг, стоя на коленях, что-то искал в своей суме.
«Может, найдет волшебную палочку, из которой вылетают огненные шары, – подумал Клэй. – Или молнии. Да что угодно, лишь бы не феноменальный фаллический филактерий…»
Кто-то – наверное, тот самый исполин, что навалился сверху, – вдавил голову Клэя в отсыревший грунт. В рот набилась земля. Клэй попытался вдохнуть – и втянул полную грудь грязи. Высвободиться из-под противника или откатиться в сторону не удавалось. Клэй чувствовал себя лисом, попавшим в силки, точнее – лисом, которого приплюснуло охренительно большим валуном. В глазах потемнело, в темноте сверкнули звезды, мышцы ног непроизвольно задергались. Клэй понял, что теряет сознание.
И вдруг – свет. И благословенный воздух.
Придавившая спину тяжесть внезапно стала легче. Клэй высвободился, чуть отполз, отхаркнул поток грязи на палую листву и лишь потом перевернулся на спину. Матрик стоял над обмякшим телом исполинского наемника, из шеи которого торчали рукояти королевских кинжалов.
Клэй выплюнул остатки земли изо рта и сказал:
– Спасибо.
– Здорово мы их, правда?! – улыбнулся Матрик, однако и голос, и руки у него дрожали.
«А ведь король Агрии своими руками давным-давно никого не убивал, – подумал Клэй и, не успев даже согласно кивнуть, заметил какое-то движение за спиной Матрика. – Там же лучник!»
– Матрик, ложись! – крикнул Клэй.
Король плюхнулся на землю.
Лучник натянул тетиву. Клэй вскочил, прикрывшись Черным Сердцем, и побежал к наемнику, который уже спустил стрелу. Как только железный наконечник воткнулся в щит, Клэй схватил стрелу за древко, выдернул, стремительно крутанул в пальцах и с размаху швырнул прямо в лучника, ошалело глядящего на него. Как известно, швыряться стрелами – дурацкое занятие. Когда-то, давным-давно, Клэй испробовал такой фокус, и ничего хорошего из этого не вышло, поэтому сейчас он изумился больше всех, увидев, что стрела до самого оперения вонзилась в горло наемника.
Хотя, наверное, больше всех изумился лучник. Точнее, лучник явно изумился больше, чем Клэй. Бедняга попытался выразить свое изумление вслух, но изо рта хлынула кровь, и он бездыханным рухнул на землю.
Матрик присвистнул:
– Ни фига себе! Это ты…
– Стоять! – послышался крик Гэбриеля.
Гэб гнался за вторым лучником, который, заложив круг, возвращался к месту неудавшейся засады. Наемник сообразил, что его вот-вот догонят, отбросил лук и обернулся к Гэбриелю, выхватив из-за пояса изогнутый фантрийский палаш.
– Не подходи! – завопил наемник, отчаянно размахивая клинком. – Не подходи, а то выпотрошу! А вы, суки ледащие, не скулите и не разлеживайтесь! – прикрикнул он на двоих типов, напавших на Матрика. – Я вам заплатил за работу, а не за нытье!
Наемник с перерезанными связками с трудом встал и, прихрамывая, побрел к вожаку, а самозваная Глифа осталась лежать.
– Да пошел ты! – выругалась она. – Про нож в брюхо уговора не было.
Белолицый клоун, которого первым припечатал Клэй, тоже пришел в себя и, пошатываясь, присоединился к товарищам. Все трое стояли бок о бок, рыча и хрипя, как загнанные звери.
Гэбриель остановился и примирительно поднял руки:
– Слушайте, не… – Он сощурился, всматриваясь в вожака. – Погоди-ка, я тебя откуда-то знаю.
Наемник с палашом – дородный, почти как Матрик, – сконфуженно отвел глаза. К плешивой голове липла одна-единственная прядь волос. Изначально его боевой раскрас изображал то ли тигра, то ли дикого кота, но дождь и пот превратили черно-оранжевые полосы в бурую грязь, под которой…
– Тьфу ты, вонючая отрыжка Вайла! Да это ж Раф Халдей! – воскликнул Клэй, осторожно переступил через руку убитого исполина и шагнул к наемнику.
Тот отпрыгнул и замахал мечом, как мальчишка, сбивающий палкой траву.
– Раф, ты чего? Это же я, Клэй Купер.
– Да знаю я, что ты за хер, Пузочес! – оскалился наемник. – Совсем не изменился, только постарел.
– А ты… – Клэй помедлил, подыскивая слова. Последний раз они с Рафом виделись лет двадцать назад, и было хорошо заметно, что его потрепали годы. – А ты тоже постарел.
Раф фыркнул, но смолчал.
– Слушай, а если вы знали, кто мы такие, зачем было нападать? – спросил Матрик.
Старый наемник покосился на Гэбриеля:
– Ну, понимаешь…
– Награда, – сказал Клэй.
Муг вскочил, сжимая в кулаке какую-то штуковину, похожую на серебристую флейту:
– О, нашел! А что за награда?
Раф смущенно перевел взгляд с Клэя на Гэбриеля:
– Келлорек обещал дать денег, если вас к нему доставят. За одного – десять марок, а за обоих сразу – двадцать пять.
«Десять вшивых марок…» – сокрушенно подумал Клэй (его накидка стоила больше) и спросил:
– А как вы нас отыскали?
– Келл предупредил, что вы пойдете в Пятипрестолье, – пожал плечами Раф. – А в черте города за поимку преступников деньги брать запрещено, вот мы и мотались по окрестностям, надеялись, что повезет.
– Вот и повезло, – сказал Матрик.
Наемница жалобно застонала.
Матрик недоуменно посмотрел на нее и добавил:
– Ну, типа того.
Гэбриель наконец-то опустил руки:
– А ты, Раф, теперь охотишься на людей? С чего бы это? Чудовищ боишься? Вон сколько гоблинов развелось, черногнилью траченных, – прикончил бы их, чтоб не мучились.
Клэй невольно поморщился: у наемника с гоблинами были старые счеты. «Потроха», банда Рафа Халдея, прославились, когда они ухитрились расправиться с фирболгом под стенами Пятипрестолья. Потом барды на все лады воспевали этот подвиг, но банда распрощалась со славой так же быстро, как ее обрела.
Для поддержки героической репутации банде пришлось согласиться на ряд чрезвычайно опасных вылазок. Фирболга они сбороли по чистой случайности, а на большее их мастерства не хватало. Траган, брат и соратник Рафа по банде, спасаясь от лютоволка, сорвался с утеса и разбился насмерть. Волшебник «Потрохов» попал в котел огров, где его сварили заживо. А потом случилось самое позорное: Раф подрядился уничтожить племя гоблинов, а они его изловили, раздели догола, выпороли плетьми и, в насмешку над парадами банд, провели по главной улице деревушки Багряница.
– Да пошел ты! – Раф смачно харкнул и презрительно сплюнул куда-то в сторону Гэба. – На себя посмотри, покоцанный. Позолота-то стерлась. Кстати, ты, когда к Келлореку заходил, жену его не видел? – с гаденькой ухмылкой добавил он. – Говорят, редкая красавица, хотя и не первой свежести. А вот дочка у нее еще краше. Страдает без отца. Вот она-то как раз в моем вкусе.
Гэбриель оцепенел, выдвинул челюсть и выкатил глаза, как испуганный конь. Раф подзуживал его нарочно – и, честно говоря, с большим успехом. Клэй и сам готов был придушить мерзавца, хотя и надеялся, что до смертоубийства не дойдет: все-таки он отправился спасать Розу, а не убивать людей в лесах близ Пятипрестолья.
У Клэя с друзьями было численное преимущество, но Раф и его наемники были вооружены. Вдобавок история взлета и падения Рафа Халдея служила напоминанием, что даже неумелому бойцу иногда улыбается удача.
– Раф, прекрати, – сказал Клэй. – Тебе надо помочь раненым товарищам, похоронить убитых… Да и вообще, давай лучше разойдемся подобру-поздорову.
– Отличная мысль! – отозвалась не-Глифа, так и не поднявшаяся с земли.
Охромевшему наемнику такой поворот дел тоже понравился, а вот что думал об этом тип в клоунском раскрасе, осталось неизвестным – улыбка-то была намалевана.
– Клэй Купер обещает нас помиловать? – мрачно хмыкнул вожак наемников. – Прости, Пузочес, но мне как-то сомнительно. И веры тебе нет. У моего брательника было присловье: если блеет, как овца, а на вид – лев, то, наверное, это все-таки лев.
– Да уж, брательник твой слыл великим умником, – сказал Матрик. – Видно, от большого ума и сиганул с утеса.
– Ага, посмейся, твое величество, – оскалился Раф. – А я получу свою награду, вот увидишь. Вдобавок теперь мне не придется делить ее на шестерых. Ну и на том спасибо. – Он поудобнее перехватил рукоять палаша – видно, от нетерпения. – Вы, ребята, крепкие орешки, да только на моей стороне три меча, а у вас ни одного.
Послышался странный звук, который Клэй поначалу счел призывным криком какой-то лесной зверюшки, но оказалось, что это захихикал Муг.
– Это как сказать, – заявил волшебник и поднес к губам серебристую флейту.
Из флейты вырвалось жутковатое шипение, как из закипающего чайника. Раф напрягся, явно испугавшись неведомого колдовства. Гэбриель предусмотрительно сделал шаг назад, а Клэй прикрылся щитом, готовясь к тому, что произойдет дальше.
А дальше в кронах деревьев зашелестел ветер, где-то в ветвях защебетали птицы, в палой листве с шорохом проползла змейка, а под ногой Матрика хрустнул сучок.
Короче говоря, дальше ничего не произошло.
Муг еще раз дунул в флейту – все так же безуспешно. Раф недоуменно переглянулся с наемниками. Волшебник повернул флейту и так долго дул в другой конец, что щеки у него побагровели.
И все равно ничего не произошло.
– Муг, а что… – начал Клэй.
– Ох, да ради всех божков гоблинова племени! – выругался Муг (Раф невольно вздрогнул). – Мне эту штуковину продал один бродячий торговец в Контове, клялся бородой Летнего короля, что она превращает мечи в змей. Или в зонтики? Тьфу ты, кажется, он сказал «зонтики».
Длинным костлявым пальцем Муг почесал плешь, и тут Клэй заметил в ветвях над головой волшебника огромного питона.
– Муг… – повторил Клэй и, чувствуя, как что-то задело его сапог, посмотрел под ноги.
Усыпанная листвой земля превратилась в колышущийся ковер змей.
А потом произошло сразу много чего: не-Глифа завопила дурным голосом, потому что ее укусила за ногу ярко-зеленая гадюка; Муг сдавленно взвизгнул, потому что вокруг его груди чешуйчатой молнией обвился питон, а Матрик, бросившись на помощь, бешено заработал кинжалами, пытаясь освободить приятеля.
Все остальные начали убивать друг друга.
Первым получил свое хромоногий самозванец Вайл. Гэбриель накинулся на него, перехватил запястье, не давая взмахнуть мечом, потом вцепился в сальные волосы и шваркнул мордой о поднятое колено.
В надежде рассчитаться с Клэем размалеванный клоун дико заорал и метнулся к нему, забыв, что землю сплошным слоем покрывают ядовитые гады: каждая веточка и каждый сучок теперь скользили под ногой. Наемник споткнулся о кобру и упал ничком. Обиженная змея, раздув капюшон, уставилась в глаза бедолаги. Если бы клоун не дергался, то остался бы жив, но дикие вопли и попытка вскочить окончились плачевно: кобра в кровь искусала его физиономию, и теперь он в мучениях испускал дух.
Клэй осторожно, стараясь не наступать на змей, обошел поверженного противника и огляделся в поисках оружия. Утыканная гвоздями дубинка лежала под трупом исполина, а клоун мертвой хваткой сжимал меч.
Раф, решив, что подвернулся удобный случай, занес над головой палаш и бросился к Клэю.
Почти бессознательно – хотя потом и чехвостил себя последними словами за такой поступок – Клэй, чтобы не быть уж совсем безоружным, поднял с земли первое, что попалось под руку. Он принял на щит удар палаша, а потом, подавшись вперед, выставил руку. С зажатой в кулаке змеей. Обозленная гадина тут же вонзила ядовитые клыки в незащищенное горло Рафа Халдея.
На миг противники застыли лицом к лицу. Змея, кольцами обвившись вокруг руки Клэя, то и дело сжимала челюсти и впрыскивала смертельный яд Рафу в шею, которая уже распухла и наливалась всеми оттенками багрянца. В ушах Клэя что-то грохотало – только потом он сообразил, что на змеином хвосте дрожала погремушка.
Раф, с натугой втянув в себя воздух, потратил свой последний вздох на то, чтобы прохрипеть в лицо Клэю:
– Я тебя дождусь, Купер. И всех остальных тоже.

Глава 17
Пятипрестолье

Из клоунской банды Рафа уцелели всего двое: не-Глифа и тип, гнилые зубы которого Гэбриель вышиб чуть раньше. Мертвенно-бледная наемница бредила и еле держалась на ногах. Клэй решил, что рано или поздно она умрет либо от змеиного укуса, либо от раны в животе, но побился бы об заклад (если бы Джайна не украла у него деньги), что смерть наступит от укуса. Гнилозубый тип (теперь уже почти беззубый) выглядел немногим лучше и охромел на всю жизнь. Незадачливые наемники побрели к Пятипрестолью, а Клэю с друзьями пришлось заняться трупами.
Для начала надо было разогнать змей. Задача оказалась не из легких, потому что Муг ухитрился превратить в ползучих гадов все ветки, хворостины и сучки. Лишь после этого можно было хоронить убитых. Раф, хоть и встал на сторону врагов, раньше был хорошим человеком и заслуживал достойного погребения. Как положено по священному обряду Глифы, Муг окропил могилы водой и воззвал к милосердию Весенней девы, а Матрик, препоручая души погибших Летнему королю, произнес прощальное напутствие:
– Суди их по тому, кем они хотели стать, а не по тому, кем их сделала жизнь.
Полуденный жар разогнал облака, яркие солнечные лучи копьями пронзали кроны деревьев, но от слов Матрика Клэй непроизвольно поежился.
Он вспомнил свое возвращение в Ковердейл после того, как распалась «Сага»: вроде бы взрослый человек, а на самом деле – все тот же мальчишка, который лет десять назад ушел искать приключений с Гэбриелем. Правда, теперь он разжился деньжатами и покрыл себя славой.
Деньги испарились быстро, а вот слава продержалась дольше. И не приносила ничего, кроме неприятностей.
Новоиспеченным наемникам очень хотелось помериться силенками с прославленным Пузочесом, и Клэй с превеликим удовольствием разъяснял, что силенок у них маловато, – обычно для этого он ломал табурет чьей-нибудь башкой или полировал барную стойку чьей-нибудь физиономией. После десяти лет непрерывных сражений он не находил себе места и по любому поводу выплескивал нерастраченную злобу на голову какого-нибудь придурка.
За десять лет в «Саге» он совершил много хорошего, но немало и дурного. Он помнил, как погибали бессчетные барды, и это лишало его сна, а когда все же удавалось заснуть, то мучили кошмары. Призраки прошлого не оставляли его и днем: скачущих лошадей он принимал за разъяренных кентавров, а звон кузнечного молота по наковальне казался далеким отзвуком боя. В общем, в любом дыме Клэй Купер видел пламя.
А потом он встретил Джинни, дочь Гиля Локка, хозяина конюшни по соседству с «Королевской головой», и влюбился без памяти, ухнул с головой, как якорь, брошенный за борт. И не из-за того, что она была красавицей (несравненной) и умницей (каких мало), а потому, что она заметила в нем то, чего не замечали остальные, – неброскую доброту за личиной отважного воина – и пробудила в нем чувство, о котором он сам позабыл, покинув банду и расставшись с верными друзьями: насущную потребность кого-то защищать, что пробирала его до мозга костей.
Клэй Купер видел разъяренных драконов и полчища стрекочущих гримлоков, смотрел в ледяные глаза королей-призраков, но ни разу ему не было так страшно, как в тот день, когда он предложил Джинни выйти за него замуж. К счастью, она согласилась, и вскоре они обзавелись домом у болота. Жизнь потихоньку налаживалась, но однажды вечером, незадолго до свадьбы, Клэй, прихрамывая после стычки с браконьерами в Белолесье, вошел в таверну, где кто-то ненароком вслух заметил, что Клэй очень похож на отца.
Незадачливого бедолагу пришлось везти на телеге к охфордским лекарям, где он три месяца провел без сознания, а когда очнулся, не признал своих детей.
Джинни разорвала помолвку, а Клэй всерьез подумывал согласиться на предложение Келлорека и взяться за сольную работенку. Он пришел домой за вещами, но Джинни остановила его у порога и задала вопрос, который мучил Клэя с тех самых пор, как он вернулся в Ковердейл: «Ты кто, человек или чудовище?»
И дело было не в вопросе, а в том, что таилось в глазах Джинни, зеленых, как море, пронизанное солнечными лучами. Она предлагала ему отпущение всех грехов, выбор жизненного пути, беспощадный, как удар клинка. По правде говоря, Клэй знал, что на свете должны быть такие чудовища, как он, ведь мир жесток и несправедлив. А Клэй Купер, какой уж есть, был просто-напросто необходимым злом.
А Джинни нужен был человек – тот самый человек, которого старалась вырастить его мать, а не чудовище, которым сделал Клэя ее убийца.
– Человек, – ответил он.
– Правда? – с надеждой спросила она.
– Правда. По-моему, на свете и так хватает чудовищ.
Она улыбнулась, услышав ответ, и Клэй понял, что решил верно. Но сейчас, когда на кону стояла жизнь его друзей, он ощутил, как в нем вскипает давняя злоба, будто кровь, замутившая чистый родник. В гаснущем взоре Рафа он увидел отражение чудовища.

Из леса они вышли в сумерках. Под сумрачным небом, на равнине, как груда тлеющих углей под ветром, вспыхивали бесчисленные огни величайшего города Грандуаля.
Муг победно вскинул руки:
– Наконец-то! Пятипрестолье, сердце цивилизованного мира! Давно мы здесь не были, господа, очень давно!
Гэбриель понуро уставился на огромный круг города на равнине, а Матрик, пригладив редеющую шевелюру, вздохнул:
– Сейчас бы выпить, пожрать до отвала и понежиться в горячей ванне. И чтобы постель помягче. – Он расправил плечи, поморщился от боли. – И бабу послаще… Слушайте, а если сказать, что я король, то…
Клэй, не обращая внимания на его слова, глядел на величие Пятипрестолья с тем же благоговейным трепетом, с каким взирал на звездный небосклон. Даже в ту пору, когда имя «Саги» гремело на весь Грандуаль, Клэй, приходя в Пятипрестолье, чувствовал себя крошечным, затерянным в городе с полумиллионным населением. В Ковердейле он был крупной рыбиной в мелком пруду, а здесь…
«Здесь ты тоже крупная рыбина, – внушал он себе. – Просто Пятипрестолье не пруд, а океан».

У городских ворот царила суматоха. Дорогу загораживал восьмиколесный ковчег с огромной синей надписью на боках: «Орущие орлы». Из распахнутой двери валили клубы трубочного дыма и доносился женский смех, время от времени заглушаемый громкой, неумело исполняемой музыкой. На складной лесенке, ведущей в темное нутро огромного возка, сидел тощий парень без рубахи, на бледной впалой груди красовались грубые разноцветные татуировки. Он откинул с глаз длинную прядь ярко-белых, явно крашеных волос и окликнул проходившего мимо Клэя:
– Чего ты тут увидел, мудак?
– А ты чего тут увидел, мудак? – буркнул Клэй и, не дожидаясь ответа, пошел дальше.
У ковчега престольный гвардеец в шестиполосном мундире городской стражи ругался со взмокшим от пота посредником.
– Мне плевать, кто сидит в этой проклятой штуковине, – сказал стражник. – В город она не въедет. Через эти ворота вход разрешен только пешим путникам или небольшим возкам, а не таким вот громадинам! – Он махнул рукой в сторону ковчега. – Короче, подавай назад и езжай кругом, проедете через заставу арены. Ну или пусть на своих двоих идут.
– На своих двоих? На своих двоих?! – Посредник побагровел и напыжился, как индюк. – «Орущие орлы» на своих двоих не передвигаются, сынок!
– Так закажи им карету, – предложил стражник.
– Я ее заказал полчаса назад, до сих пор жду! А если я через полчаса не доставлю ребят в «Дебош», меня возьмут за жопу.
– Твоя жопа сгниет в подземелье, если ты немедленно не сдвинешь отсюда эту колымагу.
– Вот накличешь на свою жопу неприятностей, когда доложат сам знаешь кому, что ты не пускаешь в город ее знаменитую банду.
– Во-первых, мне плевать, кому там будут докладывать, а во-вторых, за свою жопу я спокоен, – ответил стражник, без лишних вопросов пропустив за ворота Клэя и остальных.
– Нет уж, если меня возьмут за жопу, то и твоей не поздоровится, – возразил посредник.
Пока они обменивались мнениями о состоянии своих и чужих задниц, из ворот выехала карета, запряженная экрами, которые тихонько блеяли, будто овцы. На воле эти птицы с длинными шеями и белоснежным оперением встречались редко, а в городах были излюбленными тягловыми животными, потому что с уличной брусчатки легче убирать сухие катышки птичьего помета, a не конский навоз. Кучер сокрушенно покачал головой, глядя на ковчег у ворот, и хотел было свистом объявить о своем прибытии, но тут к нему подошел Клэй.
– Ты почему так долго?
Кучер оглядел его с головы до ног, удивленно воззрился на Муговы ползунки со звездами и полумесяцами и недоверчиво спросил:
– Это вы «Орущие орлы»?
– Да, – решительно заявил Клэй и по-хозяйски уселся в карету. – Мы опаздываем. Давай с ветерком.
Кучер с любопытством посмотрел на спорщиков у ворот.
– Завтра в «Макситоне» показательная битва, в городе толчея, как на распродаже в борделе. Постараюсь довезти быстро, но так, чтобы до смерти никого не задавить. Вам куда?
Клэй открыл было рот и лишь тогда сообразил, что не знает, куда именно они направляются.
– Нам в два места, – сказал Гэбриель. – Сначала на Денежный Холм, а потом в Нармерийский округ.
– А куда в Нармерийском округе? Он же большой, – заметил кучер.
– На Жемчужную Горку.
Кучер удивленно оглянулся:
– К горгоне, что ли?
Гэбриель кивнул, и карета тронулась с места.
– К горгоне? – пробормотал Клэй и вопросительно посмотрел на друга, но тот уставился на город за окнами кареты и упорно отводил взгляд.

Пятипрестолье часто называли «городом в самой середке мира», хотя картографы в подпитии не уставали повторять, что это неправда. Однако же город действительно находился примерно в середине Грандуаля. Правил Пятипрестольем совет, в который каждое из пяти королевств присылало своего представителя. Этот же совет распоряжался армией престольных гвардейцев, отвечавшей за порядок в городе. Земли на многие лиги вокруг Пятипрестолья считались его суверенными владениями. В отличие от вольного города Контова, где не действовали грандуальские законы, Пятипрестолье признавало власть грандуальских владык и совокупно принадлежало им. По сути, город был своего рода ступицей в колесе Грандуаля.
Пятипрестолье походило на пологую чашу, где по верхней кромке располагались особняки богачей, а на донышке ютились бедняки. Город, будто пирог, был разделен на шесть частей, по одной на каждое грандуальское королевство; шестую часть делили между собой городские службы (наверху) и преступный мир (внизу), хотя, если верить шутливому присловью, разграничить их было невозможно. Вдобавок город надвое рассекала широкая судоходная река, через которую перекинули полдесятка мостов.
Огромную арену, что непонятным образом покачивалась на самой середине реки, удерживали четыре толстые железные цепи, прикрепленные к башням на обоих берегах.
Карета начала спускаться к Денежному Холму. С высоты арена выглядела устрашающе.
– Это «Макситон», – пояснил Матрик, заметив изумленный взгляд Клэя. – Самая большая арена, построенная в Грандуале.
– Так она не единственная? – недоверчиво уточнил Клэй.
– Ну, она единственная в своем роде. Брайклифская арена в четыре раза меньше. «Яр» в Ардбурге больше, но там не постройка, а природное ущелье. А у берегов Фантры стоит «Колыбель великана».
– Хорошее название, – кивнул Клэй.
– Ага, – ухмыльнулся Матрик. – Она узкая и длинная, как ладья, плавает по заливу между Алдеей и Эшерой. По-своему великолепна, но до «Макситона» ей далеко.
– Надо же, – хмуро сказал Клэй, размышляя, кому и зачем пришло в голову строить мореходные или просто плавучие арены – роскошные, но бессмысленные.
Матрик, будто читая его мысли, продолжил свои объяснения:
– Понимаешь, Клэй, мир изменился. Когда-то чудовища были повсюду – в каждой пещере, в каждом лесу, на каждом болоте. Перевернешь булыжник – а под ним сидит поганый мурлог. Престольное воинство не обучено воевать с монстрами, у властей не хватает денег, вот все и решили: мол, пусть с Жутью разбираются другие. Так дела и шли, все хуже и хуже, а потом…
– А потом появились мы.
– Вот именно, – кивнул Матрик. – Все изменилось с появлением банд. Мы повыгоняли гоблинов из всех канав, уничтожили всех великанов по эту сторону Жути.
– Ага, перевернули все булыжники и убили всех мурлогов, – вздохнул Клэй.
– Точно. – Матрик подтолкнул приятеля локтем. – Ну и что делать нынешним бандам? Как добывать славу?
– Так пусть идут в Жуть, – предложил Клэй.
– Ну, там проще простого заразиться черногнилью, а этого никому не хочется. В общем, решили строить арены, вот такие, как эта… – Матрик указал на «Макситон». – И запускать Жуть в них. Нынешние банды не суются в Кромешную Жуть, просто переезжают из города в город и устраивают показательные бои, а местные загонщики поставляют чудовищ.
– А чудовища у них откуда? Все равно ведь из Жути, правда?
– Нет, их разводят, – внезапно заявил Муг с заднего сиденья.
Клэй скорчил зверскую рожу, чтобы не показать, что волшебник удивил его до усрачки. – Кого разводят? Чудовищ?!
Муг кивнул.
– Но это же чистая дурь! – с недоуменной гримасой воскликнул Клэй.
Карета доехала до набережной и резко свернула направо. Клэй, вглядываясь в освещенную факелами арену, пытался представить, какие монстры заперты в клетках под ареной, как они нетерпеливо дожидаются своего часа, как рвутся убивать или быть убитыми на глазах многотысячной толпы.
«Тоже мне цивилизация», – мрачно подумал он.

Глава 18
Все, что блестит

Среди жителей Пятипрестолья Денежный Холм пользовался дурной славой, но гости из дальних краев стремились именно сюда.
На северном берегу реки высились дворцы с ухоженными газонами, замысловатыми лабиринтами живых изгородей и каменными причалами, где на волнах лениво покачивались прогулочные барки и яхты с белоснежными парусами, а вот южный берег смотрелся именно так, как, по мнению Клэя, и должна выглядеть гавань крупнейшего города в Грандуале.
Здесь теснились игорные дома, притоны для любителей царапки, мрачные курильни, захудалые таверны и кабаки, непотребные бордели, шумные постоялые дворы, ломбарды, лавки менял и скупщиков краденого, а еще театры, где актеры были вдвое пьянее и вдвое скучнее зрителей.
На Денежном Холме было больше бойцовых ям, чем где бы то ни было к западу от Фантры. Здесь на кон ставились целые состояния, а в ямах безрассудные смельчаки сражались с кошмарными монстрами, кошмарные монстры – со злыми псами, злые псы – с драчливыми петухами, но самой излюбленной (и непредсказуемой) забавой были схватки безрассудных смельчаков и злых псов с кошмарными монстрами и драчливыми петухами.
– Как же я соскучился! – Матрик, выскочив из кареты, разминал затекшие руки.
– Возвращение блудного сына, – пошутил Муг (венчик седых встрепанных волос и перепачканные ползунки делали его неотличимым от колоритных обитателей портовой окраины Пятипрестолья).
Даже ночью улицы были полны народу. Клэй вышел из кареты, вспоминая, как впервые попал на Денежный Холм. В ту пору они с Гэбриелем предпочитали жилье подешевле, пока Келлорек подыскивал им работу. Впрочем, тогда было утро и в порту бурлила жизнь – работяги трудились, а сраные мудаки буянили не хуже орков. Гэбриель, желая подчеркнуть привлекательность возможного места жительства, заверил Клэя, что ночью здесь еще веселее, потому что все вокруг буянят не хуже орков.
Сейчас на одном углу жрец в обтрепанной зеленой рясе приглашал прохожих исповедаться в храме Весенней девы, а напротив него безукоризненно одетый господин оповещал всех желающих, что в двух кварталах отсюда, в переулке, открылся замечательный бордель, где за серебряную крону можно отыметь Глифу.
– Жди здесь, – велел Гэбриель кучеру. – Мы скоро.
Кучер сощурился и недовольно скривил рот под пышными усами:
– Без заклада не пущу.
Гэбриель обреченно вздохнул, но Матрик предложил в заклад один из своих кинжалов, усыпанных самоцветами, – Рокси или Грейси, Клэй не разобрал, потому что так и не научился их различать.
– Если не вернешь, – пригрозил Матрик, – я тебя где угодно отыщу, даже на обтрепанном краю карты, и вырву язык через жопу, ясно тебе?
«Хорошо, что от королевской жизни у него заплыло жиром только брюхо», – усмехнулся про себя Клэй.
На одном из торговых кораблей, пришвартованных у причала, вспыхнула драка. Вопли и звон оружия напугали птиц в упряжке. От страха и волнения экры непроизвольно меняли цвет; белые перья на одной уже начали розоветь.
Кучер окинул оценивающим взглядом Матриков кинжал.
– Кристально ясно. Тогда отсюда до Жемчужной Горки возьму с вас вдвойне, – согласился он, но тут к его горлу потянулась Матрикова рука, и кучер поспешно добавил: – Ну или вернусь к городским воротам и заберу настоящих «Орущих орлов».
– Договорились, – сказал Гэбриель.
Клэй совершенно не понимал, откуда у приятеля деньги на двойную – да и вообще на любую – оплату проезда, но благоразумно смолчал.
– А на будущее запомните, – продолжил кучер. – Если еще раз решите притвориться наемниками, не выдавайте себя за одну из самых знаменитых банд Грандуаля. «Орлы» завтра выступают в «Макситоне». Может, там еще остались дешевые места, если хотите взглянуть, как работают настоящие наемники.
Гэбриель, резко отвернувшись, заспешил в ближайший темный переулок. Муг и Матрик пошли следом. Клэю оставалось либо стоять, обдумывая глубокий смысл, скрытый в ехидном замечании кучера, либо идти за приятелями.
– Эй, погодите! – сказал он.

Гэбриель подвел их к шаткой лесенке у стены какого-то полуразрушенного дома. Хлипкие ступени угрожающе затрещали под весом Клэя. Чем выше друзья поднимались, тем сильнее воняло застарелой мочой. Два беса-мусорника, с жалобным писком порскнув в темноту, подняли возню из-за поломанного стульчака.
Гэбриель постучал в покореженную дощатую дверь халупы, притулившейся на самом верху, а не получив ответа, так замолотил по дверной раме, что закачалась вывеска на ржавом крюке у притолоки.
– «Тортики и тарталетки Фендера», – вслух прочел Муг.
– Ха, какие тортики в темном переулке на Денежном Холме? – недоуменно спросил Матрик.
– Фендер! Открывай! – заорал Гэб.
Бесенята в переулке испуганно взвизгнули.
– А кто такой Фендер? – спросил Клэй.
– Друг, – ответил Гэбриель. – Он собирает всякую всячину, продает, берет на хранение…
– А, он скупщик?
– Нет, он кобольд.
Клэй решил, что пора завязывать с вопросами, потому что загадочные ответы Гэба ничего не проясняли. Пятипрестолье, в отличие от многих городов Грандуаля, давало нечисти ограниченное право гражданства при условии примерного поведения. Вероятно, кобольды вполне могли жить среди людей, но чаще обитали в подземельях или в сточных канавах вместе с сотнями злобно визжащих соплеменников.
Прошло полминуты. Из таверн и кабаков доносились обрывки нестройной музыки. Два картейца, пошатываясь, брели по улице, фальшиво горланя какую-то песню. Что-то закапало Клэю на голову. Он посмотрел в небо, приглядываясь, идет ли дождь (дождя не было), и следующая капля попала ему прямо в раскрытый рот.
– Ох, ради проклятого Вайла…
Тут за дверью загремел засов, потом еще один и еще один. Одна за другой звякнули несколько дверных цепочек, щелкнула щеколда, скрипнула задвижка, и тоненький голос пропищал:
– Открыть.
В другое время Клэй пошутил бы, что сластная лавка нехило охраняется, но сейчас его больше занимал вопрос, что именно попало ему в рот, – вкусом капля напоминала медяк, выуженный из помойной ямы.
– Осторожнее, – шепнул Гэб, чуть приоткрыв дверь.
Из щели ничего не выскочило, и Гэбриель медленно переступил порог. Остальные с опаской потянулись следом.
За порогом было темно. Запах мочи сменился душком плесени, пыли и ржавчины. В темноте кто-то шнырял и хрипло сопел. Клэй едва не задел головой низкий потолок и торопливо пригнулся.
– По-моему, тортик – ложь, – пробормотал Матрик.
Во тьме болотными ду́хами витали пары каких-то огоньков, тусклых, как разбитые лампы.
– Кто там? Имя сказать! – визгливо раздалось из угла.
– Фендер… – начал Гэбриель.
– Фендер. Я Фендер.
– Да, я знаю. А я Гэб.
– Гэб? Гэб знать. Годный Гэб.
– Да, это я, Годный Гэб. Может, свет зажжешь?
Невидимый хозяин хлопнул в ладоши:
– Дитята! Свет!
Что-то зашуршало. К душку плесени и ржавчины добавилась кислая вонь серы, вспыхнули три лампы с ворванью. Приятелей окружили пятеро кобольдят в закопченных защитных очках, приглушавших ярко-желтые огоньки глаз. Два малыша сжимали ножи.
Фендер – очевидно, их папаша – сидел на корточках прямо напротив двери. Ростом он был по пояс Матрику, а внешне напоминал тощую прямоходящую крысу. На нем тоже были защитные очки и точно такие же ползунки, как у Муга, а вдобавок феска с кисточкой и шлепанцы с загнутыми носами. В руках он держал арбалет, снятый с предохранителя и заряженный тремя длинными стрелами, которые зловеще поблескивали в полумраке.
– Ох, ради милостивой Весенней девы! Фендер, убери эту штуку! – сказал Гэбриель, медленно поднимая руки.
– Красиво, правда? – Кобольд ласково хлопнул по арбалету, стрелы закачались, предохранитель дрогнул.
Клэй оцепенел, Гэб зажмурился, а Муг с Матриком попытались встать друг другу за спину и застыли в неуклюжих объятьях.
– Фендер! – укоризненно крикнул Гэб.
– Простить, простить. – Кобольд отложил арбалет, не озаботившись поставить его на предохранитель – похоже, он просто не знал, что это такое, – и сдвинул очки на лоб; желтые глаза ярко вспыхнули в темноте. – Зачем сейчас приходить. Поздно. Ночь. Фендер и дитята сон спать.
Клэй, сощурившись, оглядел сумрачное помещение. Одно слово – лачуга, но не романтическое пристанище бедного поэта или нищего летописца, заставленное книжными шкафами, свечами и старинными безделушками, и не пустынная монашеская обитель с соломенным тюфяком и рваным одеялом. Нет, жилище кобольда было настоящей помойкой.
В дальнем углу комнаты виднелись какие-то лежбища, служившие постелями Фендеру и его отпрыскам, которых он называл дитятами. Все остальное помещение было полным-полно несметных сокровищ, точнее, бесполезного хлама: старый бронзовый шлем с застрявшим в нем черепом, разбитое зеркало в почерневшей серебряной раме, сундук с разрозненными столовыми приборами, десятки стеклянных и жестяных банок, доверху набитых медяками и латунными пуговицами, а также прочее барахло, любезное сердцу кобольда.
Гэб отвел со лба русую прядь:
– Я тут у тебя оставлял деньги. Большой такой кошель.
Кобольд свесил голову набок, наморщил розовый нос и пошевелил усами:
– Блескучки?
– Да, блескучки. Много блескучек. На хранение. Помнишь? Теперь отдавай.
– Да, да. Фендер помнить. Фендер хотеть Годный Гэб в яму упасть и сдохнуть. Тогда Фендер блескучки никому не дать. Себе забрать, – беззлобно, мечтательно произнес кобольд.
Клэй недоуменно покосился на Гэбриеля:
– Друг, говоришь?
– А я вот в яму не упал. Ты уж извини, Фендер.
Кобольд шмыгнул носом:
– Плохо.
– Ага. Ну, то есть… – Гэбриель замялся. – Короче, мне нужны мои блескучки. Отдай, пожалуйста.
– Да. Да. Ждать. – Кобольд, перескочив через арбалет, с необычайной быстротой вскарабкался по растресканной стене и пролез сквозь дыру в потолке.
Из любопытства Клэй, осторожно огибая груды мусора, прошел в глубину комнаты, где стояла ржавая жаровня, накрытая закопченной решеткой, – судя по всему, на ней готовили еду, а заодно и обогревали лачугу. Обглоданные кости и гниющие потроха в жестяном ведре у жаровни выглядели очень аппетитно по сравнению с содержимым второго ведра. Дырявый лоскут трепетал под сквозняком, прикрывая не то окно, не то дыру в стене.
Каждая постель – заботливо украшенная груда тряпья и соломы – носила отпечаток вкусов своего владельца; из одного лежбища почему-то торчали обломки клинков, погнутые ножи и наконечники стрел. Едва Клэй наклонился поближе, какой-то Фендеров дитенок злобно завизжал и, оскалив зубы, зарылся в солому.
– Его зовут Ножичек, – сказал Гэбриель. – Он вообще… странный.
Клэй медленно выпрямился и отступил подальше.
– А ты их всех по именам знаешь? – спросил он.
– Да, – кивнул Гэб. – Вот это Хохолок, Мосол и Зубоскал, – объяснил он, указывая на каждого, а потом перевел взгляд на самого мелкого, который терся о его щиколотку. – А вот это Тихоня.
– А с каких это пор ты задружился с кобольдом? – спросил Матрик.
– И почему ты ему оставил блес… – Клэй чуть было не сказал «блескучки», но вовремя одумался. – Почему ты ему оставил деньги?
– Вы же видели, как они живут в подземельях: тащат в свои норы все, что блестит, и никогда не расстаются с сокровищами, – напомнил Гэбриель.
«И то верно», – подумал Клэй. У кобольдов хватало не только грязи, но и сокровищ, хотя сами они не понимали ценности монет. Ценным было лишь то, что блестело, сверкало и переливалось, а все остальное служило предметом обмена на то, что блестит. За начищенное медное кольцо кобольд мог отдать породистую лошадь и радовался удачной сделке.
– С Фендером мы знакомы очень давно, – сказал Гэб. – Я как-то подрядился разогнать урскинов из сточных канав, а оказалось, что там засел целый клан. В общем, Фендер с Озилкой меня спрятали и даже вылечили от яда, которым лягушатники мажут стрелы.
– А Озилка – это кто? – спросил Муг.
– Жена Фендера. – Гэбриель огляделся, будто только сейчас сообразил, что ее здесь нет.
Сверху донесся глухой стук. С потолка посыпалась штукатурка и древесная труха, а потом над головой поволокли что-то тяжелое.
– В общем, я разобрался с урскинами и поручился за Фендера, когда он решил переселить семью из сточной канавы в город. Так и подружились. А перед тем как уйти в Ковердейл, я оставил Фендеру на хранение все, что заработал за последние годы.
Тут все заработанное за последние годы свалилось сквозь дыру в потолке, – к счастью, тяжелый мешок был прочно завязан. От удара об пол в мешке что-то звякнуло. Следом спустился Фендер – он на миг завис, вцепившись когтями в край дыры, а потом мягко спрыгнул прямо на мешок, соскочил и обеими руками потянул его по грязному полу. Дитенок по имени Ножичек с вожделением уставился на отцовскую ношу, будто малыш на любимое лакомство после ужина.
– Блескучки, – буркнул Фендер, бросив мешок к ногам Гэба.
Гэбриель нашел в себе силы на скупую улыбку:
– Спасибо, Фендер. А где Озилка?
– Нет, – пробормотал кобольд. – Забрать.
Скупая улыбка мгновенно улетучилась.
– Как? Куда?
Фендер издал какой-то томительный звук, напомнивший Клэю постанывание Грифа, когда пса сгоняли с кровати. Горящие глаза кобольда тоже как будто потухли.
– Озилка бить-колотить на дай-бери.
– Дай-бери? – переспросил Муг.
– На рынке, – рассеянно пояснил Гэбриель. – Озилка ввязалась в драку на рынке. И что потом случилось, Фендер? Когда это было?
– Давно. Год. Год. Озилка зуб-кусать торговый человек, торговый человек звать дубинка-стражник, дубинка-стражник хватать Озилка. Фендер хотеть бить-колотить дубинка-стражник, а дубинка-стражник говорить: забрать Озилка или забрать дитята. Озилка забрать.
– Куда ее забрали? – спросил Гэбриель. – Отправили в сточную канаву?
– Нет, не канава. – Фендер ткнул скрюченным пальцем в южную стену, в сторону реки и плавучей арены. – Шум-котел.

Выйдя из проулка, Клэй с некоторым удивлением увидел, что карета все еще ждет. Впрочем, кучер обрадовался их появлению, потому что экры переволновались донельзя: белоснежное оперение стало ярко-алым, и обе птицы тоненько попискивали, как птенцы, требующие корма.
Корабль, на котором завязалась драка, был объят пламенем. Недавние противники толпились на пристани, глядя на пожар.
Матрик тяжело плюхнулся на сиденье, сдержанно кивнул, получив от кучера свой кинжал, и с мрачной торжественностью поцеловал клинок, прежде чем вернуть его в ножны.
Муг, встав на ступеньку кареты, чуть поморщился от боли в ноге.
«Левая, – подумал Клэй. – Та, где черногниль».
– Что с тобой? – спросил Матрик.
Волшебник до сих пор не набрался смелости рассказать приятелю о своей беде.
– Все в порядке, – громче обычного заявил Муг. – Возраст не прибавляет ловкости.
Матрик хохотнул и погладил свое внушительное брюхо:
– Да я и сам знаю! Эй, Гэб, в следующий раз, как вздумаешь тащить меня в Жуть, предупреди загодя – я же должен подготовиться, побегать по утрам вокруг замка… Может, даже пироги жрать не каждый день.
Муг недоверчиво посмотрел на него:
– Ты каждый день жрал пироги?
– А то! – заявил Матрик, пожав плечами. – Я же король.
Гэбриель замешкался в переулке. Клэй, проследив за взглядом друга, сначала решил, что тот смотрит на горящий корабль, но потом сообразил, что он уставился на устрашающую громаду «Макситона».
– Гэб! – окликнул Клэй.
Гэбриель неохотно отвел взгляд от арены и сел в карету. Он взгромоздил мешок на колени и угрюмо молчал – в последнее время угрюмое молчание стало неотъемлемой частью его натуры. Впрочем, тому были причины. Гэбриель поручился за Фендера и его жену, помог им выбраться из сточных канав на менее вонючие городские улицы и, разумеется, теперь винил себя, что не уберег Озилку. Кобольду не уцелеть в битве на арене, а значит, смерть Озилки еще одним бременем легла на плечи Гэбриеля, и без того отягощенные заботами, как вороньем, – ведь он считал себя повинным и в том, что банда распалась, и в том, что от него ушла жена, и в том, что дочь повторяла безрассудные ошибки отца.
Кучер тряхнул поводьями, подгоняя красноперых экров по шумным улицам Денежного Холма, лавируя в толпе пьянчуг, любителей царапки, продавцов дурманного зелья, престольных стражников в шестиполосных камзолах, горластых лодочников, готовых выложить пару серебряных крон за выпивку, податливую бабу – и дурную болезнь наутро.
Запахи и звуки устроили вокруг потасовку: в нос била вонь немытых тел, хрипло взвизгивала мандолина, табачный дым царапал глаза, ликующе заливался свисток, запах мочи то и дело отвешивал пинка, звучала унылая жалоба лютни. А поверх всего на разные лады изгалялись людские голоса: пели, хохотали, вопили, ругались и стонали.
Карета проехала мимо одной из четырех квадратных башен, к которым толстенными цепями крепился «Макситон». Клэй чуть не вывихнул шею, разглядывая надписи на цоколе, по большей части неразборчивые, среди которых заметно выделялась одна, выведенная белым: «Да здравствует герцог!»
Карета свернула вправо, взбираясь по склону, и вскоре Денежный Холм остался позади. Экры успокоились и снова изменили окрас: одна птица стала белой, как и прежде, а вторая поголубела. Матрик полюбопытствовал, какому настроению соответствует голубой цвет перьев. Кучер, оглянувшись, недовольно пробурчал:
– Ну, скажем так – к голубому экру задом лучше не поворачиваться.
Карета повернула налево, покатила по Кольцу Синтры – главной улице города, петлей соединявшей все округа Пятипрестолья, – и въехала под огромную арку ворот Нармерийского округа. По верху арки шла рельефная надпись: «НЕ ПОТЕРПИМ ТИРАНОВ», историю которой Муг рассказывал всякий раз, как «Сага» приходила в город. Клэй с трудом усваивал любые уроки, а тем более – исторические, он даже слов песен запомнить не мог, но этот рассказ намертво въелся ему в память; еще бы, Муг десять лет подряд повторял его по пять раз в год.
Под конец Войны Возрождения, когда Жуткую орду разогнали, Дружина Королей решила объединить все королевства Грандуаля в империю по образу и подобию исчезнувшей друинской Державы. Одного из королей объявили императором и сделали Пятипрестолье имперской столицей.
Однако не прошло и года – только-только заложили фундамент императорского дворца, – как новоиспеченный император издал два злосчастных указа, ставшие, по мнению историков, причиной его падения. Первое высочайшее повеление касалось новых налогов, которые, как всякий раз говорил Муг, «выжимали из подданных все соки». А согласно второму указу, все перворожденные дочери благородных семейств должны были явиться к императорскому двору. Как только они прибыли, император объявил, что им посчастливилось стать основательницами имперского гарема.
Благородные девицы не оценили указ по достоинству, и первый император Грандуаля скончался, по выражению Муга, «от тестикулярной асфиксии», иначе говоря, ему оторвали яйца и запихнули их в глотку.
Благородных девиц казнили, аристократы взбунтовались, императорский сын и наследник бежал на запад и, перебравшись через Жуть и через горы, обосновался в Крайнии.
– Эй, ребята, – неожиданно воскликнул Муг, и все невольно вздрогнули. – А я вам рассказывал, почему на арке написано «Не потерпим тиранов»?
– Рассказывал, – вздохнул Гэб.
– Ага, – кивнул Клэй.
– Миллион раз, – сказал Матрик.
Волшебник разочарованно откинулся на сиденье.
Если бы не плавучая арена на реке, Нармерийский округ выглядел бы точь-в-точь как южный султанат. Над узкими извилистыми улочками трепетали алые и золотистые полотнища, сквозь которые проглядывали бледные лунные лучи. Кучер благоразумно не стал проезжать через центр округа, где раскинулся ночной базар и откуда слышался шум голосов. Порывы на удивление теплого ветра разносили ароматы пряностей, кальянный дым и невероятное количество мелкого песка и пыли.
Карета проехала мимо нескольких храмов Летнего короля – южане называли его Визаном и поклонялись ему с тем же благоговейным страхом, что и Зимней королеве, – и наконец миновала ворота, ведущие на самый верхний ярус города. Здесь находились роскошные особняки нармерийских вельмож и дворец султаны, где она останавливалась, посещая Пятипрестолье. У дворца пришвартовался летучий корабль «Второе солнце», творение друинов; по его раскинутым парусам пробегали искры статического электричества.
Гэба надо было выводить из удрученного состояния, – судя по всему, цель приезда в Пятипрестолье была уже близка, а Клэй так и не знал ни куда они направляются, ни ради чего.
– А для чего деньги? – спросил он.
Гэбриель поглядел на него сквозь полуопущенные веки, подвигал челюстью, будто что-то жевал, и наконец ответил:
– Для Ганелона.
Матрик, недоуменно поморщившись, подался вперед:
– Его выпустили из тюрьмы? Когда? Мне говорили, что из Каменоломни никого и никогда не выпускают.
Клэй тоже слыхал что-то подобное. Вообще-то, он хотел расспросить об этом Гэбриеля с самого начала, еще до того, как Джайна и Шелковые Стрелы ограбили их на тракте у Ковердейла.
Ганелон убил нармерийского принца – старшего сына султаны, и от ее гнева не защитила ни слава «Саги», ни то, что для убийства была очень веская причина. Маги султаны бросились в погоню за Ганелоном, а его друзья, в силу разных обстоятельств, не пришли ему на помощь.
В конце концов Ганелона поймали и посадили в Каменоломню – печально известную тюрьму, побег из которой был невозможен. Туда сажали самых опасных грандуальских преступников; сбежать они не могли, потому что их превращали в камень. Поговаривали, что охраняют Каменоломню особые стражи: их якобы ослепляли сразу после рождения, всю тюрьму они знали на ощупь, а сопровождали их василиски, взгляд которых превращает плоть в камень.
– Он вышел из Каменоломни, – сказал Гэбриель.
– И стал наемником? Подался на сольные работенки? – спросил Муг. – Нет, понятное дело, он наверняка на нас обиделся, но… Ганелон ведь не ради денег этим занимался, а ради…
– Смертоубийства, – подсказал Матрик.
– В общем-то, да. Просто странно, что он потребовал денег, чтобы спасти Розу.
– Это не плата Ганелону, – вздохнул Гэбриель, не отрывая глаз от мешка монет. – Это плата за его свободу.

Глава 19
Гости Горгоны

Гэбриель объяснил, что деньги предназначены для некой Динантры. Сейчас приятели сидели у нее в приемной, куда их провел полуобнаженный привратник. Как у Келлорека, которого за глаза называли Орком, у Динантры тоже было жуткое прозвище – Горгона. Келлорек получил свою кличку за грубость, жестокий нрав и выдающуюся челюсть, а вот прозвище Динантры буквально отражало ее натуру, поскольку она действительно была самой настоящей горгоной.
Когда она наконец вышла к ним, то оказалась ослепительной красавицей, даром что со змеями вместо волос. Чешуйки на хвосте отливали зеленоватым, как бронзовые и медные плашки под дождем, а на внутренней стороне рук и у шеи – сливочным серебром. Лиф туго стягивал ее талию, выставляя грудь, будто дыни на прилавке рыночного торговца. Клэй едва не утонул в глазах Динантры – пунцовых, как помятые яблоки в тусклом свете лампы. Такого же цвета были и змеи, гнездом обвившие голову; тихое змеиное шипение сопровождало каждое слово Динантры.
– Мой милый Гэбриель, как я рада тебя видеть! – сказала она. – Вот уж не думала, что ты так быстро вернешься.
– Зато с деньгами, – сказал Гэбриель.
– И с друзьями, как я погляжу! – Она устремила на приятелей чувственный взор, и в просторной приемной, уставленной мраморными бюстами предков горгоны, отчего-то стало очень тесно. – Ах, я так люблю визиты! Кстати, я вот как раз сейчас принимаю гостей.
Гэбриель сглотнул, неловко переминаясь с ноги на ногу. Монеты в мешке звякнули.
– Тогда мы придем завтра, – сказал он. – Но не позже. Мне надо…
– Глупости! – изрекла она (от ее голоса у Клэя щекотало в ушах). – Вы, наверное, устали с дороги. А мой гость вам очень понравится. Пойдемте, я вас познакомлю.
Не успел Гэбриель возразить, как Динантра повернулась и уползла в глубину особняка. Гэб вздохнул и пошел следом. Муг потянулся к каменной пряди-змее на древнем бюсте, а Матрик разглядывал свое отражение в зеркале и озабоченно приглаживал растрепанную шевелюру.
– Ну, то, что горгона якобы превращает мужчин в камень, – это выдумки, конечно, – негромко сказал он, – а вот стояк у меня реально каменный.
Клэй вытаращил глаза на того, кто всего неделю назад был его повелителем:
– Ты это всерьез?
Отражение Матрика подмигнуло Клэю.
Что-то глухо хрустнуло. Обернувшись, Клэй увидел, что Муг сжимает в кулаке обломок каменной змеи и глядит виновато, будто мальчишка, который без разрешения взял с полки пирожок.
– А я… Нет, ничего такого… Это не я. – Волшебник раскрыл свою бездонную суму, швырнул в нее обломок и кивнул в сторону коридора, в котором скрылись Гэб и горгона. – Ну что, пойдем?
Клэй в свое время встречал немало горгон и примерно представлял себе, как выглядит особняк изнутри. Горгоны были заядлыми собирательницами предметов искусства и коллекционировали все подряд – и картины в изящных рамах, и элегантную мебель, – но больше всего любили скульптуру. Динантра провела гостей в просторный зал, естественно украшенный статуями. По обе стороны зала были установлены широкие пологие скаты, и Клэй впервые сообразил, что ступени обычных лестниц создают для горгоны некоторые затруднения.
В дальнем конце зала, на веранде, прохладный ветерок колыхал кисейные завесы. Клэй уставился на силуэт Динантры, залитый неярким сиянием высоких свеч, размышляя, как женщине, которая ниже пояса змея, удается так призывно покачивать бедрами. По залу витали ароматы корицы и роз, звучала заунывная нармерийская мелодия, напомнившая Клэю о ночах в пустыне.
Там же, в конце зала, стоял неизвестный гость, глядя в темноту. На нем был обтрепанный багровый плащ, а спину наискосок пересекали трое ножен…
«О боги…»
Клэй замер. Гэбриель оцепенел. Муг и Матрик оборвали негромкий разговор.
Герцог Крайнийский, обернувшись, оскалился зазубренной друинской улыбкой.
– Привет, Гэбриель, – произнес он с видом кота, разбудившего мышонка. – А кто это с тобой – неужели славный король Матрик? Ходят слухи, что он умер.
Матрик хотел было ответить что-то язвительное, раскрыл рот, да так и застыл, как снулая рыбина на дне лодки.
Разномастные глаза Листопада скользнули по Мугу и задержались на Клэе.
– Прошу прощения, что я в Линдмуре вас не заметил: мне было не до того. Да и потом, вы очень постарели.
Клэй запоздало сообразил, что у стен зала замерли по стойке смирно мускулистые воины в шлемах с опущенными забралами, с зеркальными щитами у локтя и в набедренных повязках, расшитых золотыми монетами. Перед собой стражи обеими руками держали длинные копья. Пока было неясно, что сулит их присутствие – добро или худо.
Гэбриель, не отводя глаз от Листопада, обратился к горгоне:
– Что здесь происходит?
Динантра, вползя на низкое ложе, неторопливо укладывала хвост кольцами.
– Мне выпала честь оказать гостеприимство герцогу Крайнийскому на время его визита в Грандуаль. Он, как и вы, – мой почетный гость. – Она протянула руку, и полуобнаженный юноша в белых шальварах до колен благоговейно поднес ей хрупкую чашу. – Располагайся, Гэбриель. Выпей вина.
Гэб, отступив на шаг, помотал головой:
– Нет, мы лучше завтра придем. Пошли, Клэй.
– Что ж, уходи, если хочешь, – сказала Динантра; в ее голосе внезапно прорезались нетерпеливые нотки. – И можешь не возвращаться. Ганелон останется как есть. Мне он так больше нравится.
Гэбриель вздрогнул. На лице Листопада, полускрытом краем чаши, мелькнула хищная улыбка.
Клэй с приятелями устроились на ближайших к ним сиденьям, а Гэбриель, по-прежнему не сводя глаз с друина, опустился на край кресла с высокой спинкой и швырнул мешок золота на пол. Матрик с Мугом сидели бок о бок на крошечном диване, причем Матрику пришлось снять с сиденья продолговатую шелковую подушку и, не зная, куда ее девать, зажать ее коленями. Клэю достался низенький пуф, от сидения на котором сразу же заныла спина.
– Тут свободно, – сказала горгона, похлопав по ложу в непосредственной близости от своей… короче, от своего хвоста.
Клэй натянуто улыбнулся:
– Нет, спасибо, мне и здесь хорошо.
Принесли вино, разлили по чашам. Когда слуги удалились, Динантра поднесла чашу к губам и, по нармерийскому обычаю (видно, он ей очень нравился), сделала глоток, показывая гостям, что вино не отравлено. Змеи на голове зашевелись, потянулись к чаше.
– Как я понимаю, вы давно знакомы. – На Листопада и Гэбриеля она взирала с кровожадным вожделением зрителя, следящего за битвой заклятых врагов на арене.
– Да, – кивнул Листопад.
– Он устроил нам засаду в Жути, – сказал Гэбриель.
– А вот это – его рук дело, – пояснил друин, указывая на шрам под темным глазом.
– Он хотел украсть мой меч.
– Он убил моего отца.
Воцарилось неловкое молчание. Матрик шумно, в несколько глотков, осушил чашу, а потом, причмокивая, облизнул губы, подавил отрыжку и спросил:
– А еще есть?
По жесту горгоны королю снова наполнили чашу. Тем временем Клэй украдкой разглядывал ножны за спиной друина. Все три меча были разной длины и ширины. В Линдмуре Листопад обнажил первый меч – короткий, клинообразный, пышущий жаром и рассеченный пламенеющими трещинами, будто за черной железной решеткой полыхал огонь. Вторые ножны были длинными и узкими, чуть изогнутыми, а третьи – еще длиннее, светлые, будто выбеленная солнцем кость; рукоять третьего меча обматывал черный лоскут.
Клэй надеялся (хотя и без особой уверенности) никогда не увидеть обнаженный клинок третьего меча.
Гэбриель хотел что-то сказать, но герцог, пользуясь друинским предвидением, его опередил:
– Мне известно, что Веспиан сам попросил об этом. – Друин прикрыл макушку мохнатыми белыми ушами. – Мне также известно, что ты убил его Веленкором. Отец не заслуживал такой милости.
«Какая уж тут милость, если тебе пронзают сердце твоим же мечом», – подумал Клэй, но вместо того, чтобы произнести это вслух, пригубил вина. Оно оказалось великолепным, с перечно-пряным смолистым ароматом. Впрочем, он еще не встречал злодея (или злодейку, как в данном случае), который не разбирался бы в винах, – судя по всему, без этого не заслужишь ни богатства, ни репутации злодея.
– Кстати, где он? – Друин сощурил разномастные глаза. – Где бесценная реликвия, которую мой трусливый отец доверил человеку ?
Клэй поморщился: слово «человек» в устах Листопада звучало так же, как люди обычно произносят «дерьмо».
Гэбриель расправил плечи:
– Веленкор спрятан в надежном месте, тебе его не найти.
Разумеется, ему пришлось солгать, но в данном случае говорить правду было бы опрометчиво, поскольку Гэб отдал прославленный меч архонта бесчестному посреднику в уплату за долги и чтобы успокоить одурманенную царапкой жену, противницу насилия. Гэбриель с нарочитым безразличием взглянул на Листопада и обратился к горгоне:
– Я пришел за Ганелоном. Мы с тобой уговорились: шестьсот престольных марок…
Муг, только что сделавший глоток, закашлялся, и вино пролилось изо рта обратно в чашу.
– Шестьсот престольных марок? – запинаясь, воскликнул он. – Золотом? У тебя в мешке? – Он схватил Матрика за руку. – Ты когда-нибудь видел столько денег?
– У меня, вообще-то, целый зáмок был, – напомнил волшебнику Матрик.
– Ладно, проехали, – вздохнул Муг, закрыв лицо рукой, а потом кивнул Гэбриелю. – Прошу прощения.
Заявление Гэбриеля ошеломило Клэя. Он предполагал, что в мешке – серебряные кроны и медяки, ну, может, еще пара престольных марок. Но шестьсот золотых – целое состояние, а к Клэю на порог Гэб явился в лохмотьях и в дырявых сапогах.
– Шестьсот престольных марок, – повторил Гэбриель, подавшись вперед. – В два раза больше, чем ты заплатила стражам Каменоломни, и на сто марок больше, чем мы с тобой уговаривались. Возьми деньги и отдай нам Ганелона.
Динантра восторженно посмотрела на мешок.
– Какая щедрость! – проворковала она и с притворным огорчением добавила: – Ах, если бы ты пришел на пару недель раньше, я бы исполнила уговор. Однако славный герцог посоветовал мне несколько изменить условия нашего с тобой соглашения, а вдобавок предложил кое-что подороже золота.
Клэй покосился на Листопада, который с довольной ухмылкой держал чашу с вином в длинных тонких пальцах.
– Что именно? – холодно осведомился Гэбриель.
Пышная грудь горгоны колыхнулась. Клэй поспешно отвел глаза и, твердо решив найти другой – какой угодно – объект для рассматривания, уставился на горгоний хвост. Кольца погремушки на конце хвоста покрывали замысловатые нармерийские письмена. Клэй вспомнил, что вроде бы число колец погремушки соответствует числу змеиных линек, и начал было считать, однако его размышления прервал ответ горгоны.
– Я стану экзархом новой Державы, – заявила она.
– Новой Державы? – переспросил Муг. – В смысле – старой Державы? Но ведь она… он не… нельзя же так… – Он недоуменно заморгал. – Погодите, я ничего не понимаю. Совсем запутался.
– Ты шутишь, – выдохнул Гэбриель.
– Отнюдь нет, – оскалился Листопад. – Вскоре мне понадобятся те, кто привык повелевать и властвовать. – Зазубренная улыбка, обращенная к горгоне, чуть оттаяла, словно бы пасмурным зимним днем в небе блеснуло солнце. – В сущности, госпожа Динантра как нельзя лучше подходит для этой задачи.
«И Келлорек тоже, – подумал Клэй, ведь бывший громила, сделавшийся сначала посредником, а потом и влиятельной персоной, в любых обстоятельствах с радостью ухватился бы за возможность стать экзархом. – Только для его тщеславия нужен водоем побольше».
– Новая Держава? – презрительно фыркнул Матрик, театрально взмахивая своей чашей, по счастью уже пустой. – И где же возникнет это твое сказочное королевство? Места ведь не… – Он осекся, сообразив, в чем дело.
– Кастия! – воскликнул Муг, наконец-то избавившись от недоумения.
– Кастия, – повторил друин и поглядел на Гэбриеля, будто ожидая следующего вопроса.
Гэб и спросил:
– А зачем тогда ее разрушать?
– На то есть несколько причин, – ответил Листопад и, неслышно ступая по мраморным плитам пола, направился в середину зала.
Змеи на голове Динантры с тихим шипением следили за ним.
Когда друин подошел поближе, в жилах Клэя вскипела кровь, а волосы едва не встали дыбом. Повеяло прелью, смятой палой листвой, горящим сухостоем и чем-то неприятным, как затхлое скисшее вино. Серебристая кольчуга под плащом Листопада шелестела и позванивала при каждом шаге. Он остановился у огромной картины, оправленной в роскошную палисандровую раму, и произнес:
– Как я уже упоминал в Линдмуре, орда изголодалась. Надо утолить ее голод. Орде нужна победа. И победа нужна мне, чтобы удержать орду в подчинении.
– Ты же уже одержал победу над армией республики, – напомнил Матрик.
Листопад оглянулся, приподняв бровь.
– Без особого труда, – равнодушно, без бахвальства ответил он, что очень расстроило Клэя. – Это даже сражением не назовешь. Перед битвой кастийцы устроили настоящее представление: встали стройными колоннами, размахивали стягами, трубили в рога. А как только орда двинулась на них, так они и разбежались. Ваши хваленые наемники оказались покрепче, но их было слишком мало. Однако же если б не они, все кастийцы полегли бы на поле боя и Кастия уже была бы моей. А поэтому тем, кто укрылся в осажденном городе, пощады не будет.
Гэбриель заломил руки. Казалось, его сейчас стошнит, точнее, словно он уже проглотил свою блевотину и теперь жаждет исторгнуть ее обратно.
– Значит, это самое герцогство Крайнийское, о котором ты вещал на совете…
– Чушь, конечно. – Листопад устремил взор на картину.
Только сейчас Клэй сообразил, что на полотне изображено падение Каладара, славной и великой столицы древней Державы. Город на горе – скопление высоких арок и тонких белых шпилей – был объят пламенем, окутан клубами дыма и со всех сторон окружен сумрачным морем чудовищ, карабкавшихся по склонам.
– Если бы Престолы заподозрили, что я хочу воссоздать Державу, они бы объединились против меня. А так они считают, что я жажду присоединиться к ним самим . – Друин поднял чашу и, презрительно хмыкнув, отпил вина.
Матрик со вздохом потер заросшие щетиной щеки:
– По-твоему, если ты уничтожишь Кастию, то упрочишь этим доверие Престолов? Я бы…
– Ты уже ничего не значишь, – заявил ему Листопад. – Ты больше не король. Ты никто.
– Фу, как невежливо! – скривился Муг.
– Хотя, конечно же, ты прав, – продолжил друин. – Впрочем, даже если Престолы сочтут, что я представляю для них угрозу, то разрушение Кастии все равно пойдет мне на пользу. Те, кто уцелеет после взятия города… – Он оскалил зубы в безрадостной улыбке. – Да, я постараюсь, чтобы человека два-три остались в живых. Так вот, эти несчастные вернутся в Грандуаль и всем расскажут о невообразимо жутких зверствах, свидетелями которых они стали. Если ни мое предложение о дружбе и сотрудничестве, ни мои угрозы не убедят Престолы в необходимости бездействия, то гибель Кастийской республики станет наглядным примером того, какая участь ожидает моих врагов и тех, кто желает мне зла.
Матрик негодующе расправил плечи, гордо выпятил грудь и, возможно, выглядел бы по-королевски, если бы не винные пятна на рубахе и нелепая, будто нарочитый фаллический символ, подушка между ног.
– А с чего ты взял, что ни в чем не повинные кастийцы желают тебе зла? – спросил он, язвительно повторив последние слова друина. – Ты что, бросил монетку: орел – нападу на запад, решка – на восток? Или испугался, что с грандуальскими королевствами тебе не совладать, поэтому и позарился на Кастию?
Листопад с искренним изумлением посмотрел на Матрика и презрительно повторил:
– Ни в чем не повинные кастийцы? А тебе известно, как именно ни в чем не повинные кастийцы создавали свою хваленую республику?
Он угрожающе подступил к Матрику, и тот невольно сжал колени, отчего подушка встала торчком. Это было бы очень смешно, если бы разгневанный друин не продолжил:
– Четыреста лет назад, когда изгнанный император и остатки имперского двора пришли в Крайнию, ее уже населяли те, кого вы, люди, именуете чудовищами и монстрами. Незваные гости согнали кафайилей с обжитых земель, а когда кафайили переселились еще дальше на запад, то ни в чем не повинные кастийцы уничтожили их всех до единого.
Краем глаза Клэй заметил, что Муг сгорает от желания расспросить друина о кафайилях, но ярость, с которой говорил Листопад, усмирила даже неуемное любопытство волшебника.
– В обмен на снедь и меха ни в чем не повинные кастийцы получали от горных племен руду и камень, которые шли на постройку крепостных стен, но вскоре решили отобрать рудники у горцев. Ни в чем не повинные кастийцы поработили целые кланы и сгноили их каторжным трудом в тех самых рудниках, которые горцы некогда называли домом. Ни в чем не повинные кастийцы подкупили самоцветными камнями урскинских вождей и осушили болота, чтобы построить там свои прожорливые мануфактуры. Ни в чем не повинные кастийцы убили ишилов, отказавшихся сниматься с насиженных мест, истребили огромные стада в Оргонской степи и вынудили кентавров покинуть свои древние владения и перебраться в лес. Потом ни в чем не повинные кастийцы отравили колодцы в поселениях гноллов, а тех, кто избежал отравы, взяли в плен и отправили в «Горнило», сражаться на потеху толпе.
Длинные уши Листопада задрожали. Он повернулся спиной к картине, и предсмертные судороги древнего Каладара создали весьма подходящий фон для все возрастающего гнева друина.
– Нынешние знаменитые арены – не ваша выдумка. Все они меркнут перед «Горнилом», где в мрачных подземельях рождались и влачили жалкое существование целые поколения ужасных тварей, уделом которых была позорная смерть на залитой солнечным светом арене, под восторженные крики ни в чем не повинных кастийцев.
Матрик недовольно уставился на свою чашу, явно надеясь, что она чудесным образом наполнится вином, чтобы можно было отбить горечь яростной речи Листопада.
Клэй поерзал на неудобном пуфике. Коль скоро Листопад так ненавидел кастийцев за прошлые злодеяния, то наверняка затаил злобу и на грандуальские банды наемников, которые прославились тем, что уже не первый десяток лет зарабатывали на жизнь убийством всякой нечисти, чудовищ и монстров. Самому Клэю тоже были не по душе новомодные арены в городах, где чудовищ держали в клетках и убивали на потеху толпе. Он не забыл, с каким выражением лица Гэбриель смотрел на «Макситон» после того, как узнал, что жену Фендера отправили на арену, – смесь мрачного ужаса и недоверчивого изумления; так, наверное, степняк, выйдя поутру из юрты, смотрел бы на шестидесятивесельный галеон посреди высокой травы.
В аренах было нечто, внушающее смутную тревогу, но Клэй даже для себя не мог определить, что именно. Муг наверняка бы смог, и Матрик тоже, после пары стаканов вина (но не после трех). Работа наемников не была высоконравственным занятием, ведь, охотясь на чудовищ, приходилось выслеживать их логово и убивать всех подряд, даже детенышей. Если очень повезет, твари, которых надлежало убить, спали крепким сном, ели или пили. Да что там говорить, как-то раз сам Клэй одним ударом копья пронзил двух трахавшихся троллей. В общем, если бы его попросили объяснить разницу между убийством монстра на свободе и на арене, он бы, наверное, ответил, что на свободе оно честнее.
Не лучше, потому что убийство остается убийством. Но… да, честнее.
– Почти восемь веков я таился в Жути, – продолжал Листопад, – бок о бок с теми, кого ваша цивилизация называет чудовищами. После смерти отца я обрел безграничную свободу и отправился в Кастию, надеясь заступиться за тех, кто неизбывно страдал под гнетом Кастийской республики. А знаете, что сделал «благородный» сенат? Они обозвали меня чудовищем, заковали в цепи и отправили в подземелья «Горнила». Три года я был их пленником. Меня заставили сражаться на арене, заставили убивать по прихоти моих поработителей. А потом я нашел Ашатану.
«Что еще за Ашатана?»
Клэй попытался вспомнить, где слышал это имя, но Муг, премудрый Муг, его опередил:
– А, виверну.
Друин облизнул губы и продолжил, сощурив разномастные глаза, словно бы вглядываясь в память о том далеком дне:
– Ее заперли в такую тесную клетку, что бедняжка не могла расправить крылья. Вдобавок ее опоили сонным зельем и приковали к полу за шею. Долгие годы Ашатану заставляли производить на свет потомство, а затем отправляли детенышей на бойню. Я разделял ее гнев, ощущал его так же явно, как жар костра. Поэтому я освободил и ее, и всех остальных измученных созданий, томившихся в подземельях. А потом мы вместе залили «Горнило» кровью десяти тысяч кастийцев.
– Багровый песок… – передернувшись, сказал Матрик. – Я об этом слышал…
Клэй ничего такого не слышал, но вести (горестные, и не только, равно как и улучшенный водопровод, и престольные гонцы) обычно терялись по пути в Ковердейл. Даже странно, что о Жуткой орде Клэй узнал еще до появления Гэбриеля.
– Багровый песок положил начало всему, – сказал Листопад. Гнев его не утих, но почти ощутимо изменился – так раскаленный клинок на наковальне, остывая, становится смертельным оружием. – Когда падут стены Кастии, все будет гораздо хуже. Я устрою такое кровавое побоище, какого мир не видывал с тех пор, как…
Он обернулся, взглянул на изображение осажденного Каладара, и на миг Клэя посетила невероятная мысль: что, если этот друин, отверженный князь исчезнувшей Державы, некогда был свидетелем того, как его город и всю его цивилизацию поглотила чудовищная орда?
Клэй вспомнил, как на совете в Линдмуре Листопад сказал, что время – круг, а история – колесо.
«Вот оно и завертелось, – подумал Клэй. – Повертится-покрутится да и сотрет нас всех в порошок».

Глава 20
Душа в камне

Мне нет дела до Кастии, – соврал Гэбриель. – Я пришел за Ганелоном.
Листопад вопросительно приподнял длинные уши.
Муг обвел взглядом друина, Гэбриеля и Динантру:
– Ничего не понимаю. Он все еще узник?
Змееволосы Динантры с шипением устремились к волшебнику.
– Нет, не узник, – пояснила она. – Он – мое приобретение. Если я его отпущу, то стану врагом султаны. Вообще-то, я к этому была готова и раньше, но теперь, после недавних событий, это неизбежно. Однако по просьбе моего повелителя я внесла некоторые изменения в условия нашего договора.
Гэб подозрительно покосился на Листопада, а Клэй задал вопрос, мучивший их обоих:
– Ты знал, что мы сюда придем?
Друин сухо усмехнулся, но не ответил.
– Он упомянул, что видел вас в Линдмуре, – сказала Динантра, – и пожелал встретиться с вами лично. А поскольку я предполагала, что вы вернетесь за Ганелоном, то предложила герцогу остаться в Пятипрестолье еще на несколько дней.
– Очень предусмотрительно с твоей стороны, – буркнул Матрик.
Листопад беззаботно вздохнул:
– Верно. Она будет прекрасным экзархом.
Гэбриель скрипнул зубами. Если не освободить Ганелона, то Розу не спасти, потому что без помощи воина-южанина приятелям не выжить в Жути. Вдобавок, когда Ганелон снова увидит друзей по «Саге», он, хотелось бы верить, не убьет Гэбриеля, услышав предложение о прогулке в Кастию.
Как ни крути, а Клэю и его приятелям волей-неволей придется принять любые «изменения», измышленные друином и Динантрой.
– И чего же ты от нас хочешь? – процедил Гэбриель.
Друин ответил не сразу, наслаждаясь своими словами:
– Я хочу, чтобы вы сами испытали, каково это – рисковать жизнью на потеху кровожадной толпе. Вдобавок я с удовольствием погляжу, как вас убивают. К счастью, у Динантры есть возможность устроить и то и другое.
– Ох, Святая Четверица, – прошептал Матрик; бледность стремительно покрывала его щеки, разрумянившиеся от двух чаш вина. – Ты собираешься отправить нас в «Макситон»?
По лицу Листопада чумой расползлась коварная ухмылка.
– Да, – ответил он Матрику, не сводя разномастных глаз с Гэбриеля. – Не зря же вы положили столько сил на то, чтобы воссоединить свою банду. Вы явно что-то задумали – наверное, какое-то грандиозное прощальное выступление. – Он с любопытством прянул ушами. – В вашем преклонном возрасте вы вряд ли отважитесь еще на одну вылазку в Жуть.
– И с кем мы будем сражаться? – спросил Муг, пытаясь сменить тему разговора, чтобы друин не допытывался о дальнейших замыслах «Саги». – С тобой? Нет, только не с тобой! Или все-таки с тобой, что ли?
Негромкий смех Динантры напоминал змеиное шипение. Обменявшись заговорщицким взглядом с друином, она ответила:
– Вам предстоит нечто особенное. Такого в городе еще не бывало. И если вы одержите победу, то я освобожу Ганелона.
Динантра умолчала о том, что произойдет в случае поражения.
– А если мы откажемся? – спросил Матрик. – Что будет с Ганелоном?
Беспощадно прекрасное лицо Динантры исказила нетерпеливая гримаса. Змеи на голове рассерженно зашипели.
– По-вашему, мне легко в Пятипрестолье? Да, закон признает мои права. К тому же богатство значительно облегчает жизнь. Однако горожане относятся ко мне с неприязнью, рисуют на заборах похабные картинки, я не могу выйти в город без охраны, а на рынок отправляю слуг, потому что торговцы не желают иметь дела со мной. Вдобавок какая-то шлюха на Денежном Холме дерзко назвалась моим именем, нахлобучила парик из крашеных веревок и воображает, что… точнее, позволяет мужчинам воображать, что это я, а не она оделяет их немыслимыми усладами… Между прочим, ни один смертный не вынесет моей ласки!
Подушка, зажатая у Матрика между колен, предательски дрогнула.
– Я долгие годы живу среди людей, неустанно забочусь об их благе, но все равно не получаю никакой признательности. Мне даже приходится устраивать постыдные бои на арене. Листопад заверил меня, что в новой Державе они будут запрещены. Как бы то ни было, я посулила городу великолепное зрелище и во что бы то ни стало сдержу свое обещание – не важно, с вашей помощью или без нее. Если вы откажетесь, то Ганелон выйдет на смертный бой в одиночку. И погибнет, это я точно знаю. Так или иначе, но «Макситон» напьется крови. Выбор за вами.
Гэбриель хотел было возразить, но Клэй его опередил:
– Мы согласны.
Все уставились на него. Муг натянуто улыбнулся. Матрик пожал плечами. Гэбриель кивнул; в его взгляде сквозило горькое облегчение.
– Прекрасно, – прошипела Динантра. – Бой состоится завтра. Должна была выступать другая банда, но, полагаю, никто не станет возражать, если в виде исключения на арену выйдет «Сага». Подумать только, долгожданное воссоединение прославленных Королей Жути!
– Завтра так завтра, – сказал Клэй, не дожидаясь ничьих возражений.
Муг костлявым плечом ткнул короля:
– Чем раньше покончим с этим делом, тем быстрее уйдем на запад, верно, Матти?
Листопад прянул ушами и больше ничем не дал понять, что уловил намек, заключенный в словах волшебника.
Гэбриель, стремясь избежать дальнейших расспросов, сказал:
– А сейчас отведи нас к Ганелону.
Горгона, тряхнув погремушкой на хвосте, подозвала слугу, вручила ему чашу, сползла с места и вперила в Гэбриеля рубиновый взор.
– Оставь золото здесь и следуй за мной, – велела она.
Гэбриель без возражений встал и направился за ней. Мешок остался лежать на полу.
Листопад, снова обернувшись к картине, бросил через плечо:
– Я бы пожелал вам удачи на завтра, но, сами понимаете…
Динантра повела их мимо занавешенной веранды через внутренний дворик, озаренный свечами, по тропинке, вымощенной разноцветными каменными плитами – розовыми, белыми и зелеными. Справа виднелся ухоженный сад, где полуобнаженный слуга в набедренной повязке, расшитой золотыми монетами, при свете факела подстригал куст, придавая ему форму двух борцов, – во всяком случае, в темноте Клэю показалось, что мужские фигуры сцепились в драке. При виде Динантры слуга упал на колени и прижался лбом к земле. Слева был ставок, почти такой же, как в особняке Келлорека. Клэй задумался, умеют ли горгоны плавать, и решил, что умеют.
– А почему ты выкупила Ганелона из Каменоломни? – спросил Матрик.
– Потому что он опасен, – не оборачиваясь, ответила Динантра, – а я коллекционирую опасные вещи.
В глубине сада стояла каменная постройка. Динантра остановилась у входа, подтянула зеленовато-золотистые кольца хвоста.
– На сегодня Ганелон ваш. Я подыщу вам пристанище в городе, что-нибудь подходящее, не беспокойтесь. И пошлю с вами стражников, чтобы вы не вздумали нарушить уговор. Входите, он там, – сказала она.
Гэбриель решительно толкнул тяжелую дверь и первым вошел в сумрачную комнату. Муг и Матрик последовали за ним. Клэй на миг задержался снаружи, насквозь пронзенный ледяным копьем жуткого предчувствия. Он представил себе, какую ненависть и презрение Ганелон питает к друзьям, бросившим его в трудную минуту; вдобавок, хоть он и освободился из Каменоломни, но попал в рабство к расчетливой горгоне. Больше всего Клэй боялся, что долгие годы тюремного заключения и рабского существования сломили некогда доблестного воина. Неужели и он встретит их на коленях, прикрывая свой срам лишь лоскутом, расшитым монетами? Или Динантра заковала Ганелона в цепи и посадила в клетку?
Горгона с едва заметной улыбкой глядела на Клэя.
Он переступил порог. В комнате было темно. Сквозь решетку окнá в западной стене струились полосы звездного света. В спертом воздухе снежинками вихрились хлопья потревоженной пыли, оседали на каменную статую посреди комнаты.
– Это он, – торжественно и печально сказал Муг, кончиками пальцев касаясь базальтового лица. – Ганелон.

На севере ходило присловье про монету, сломавшую хребет дракона. Возникло оно из представления, что дракон, накопивший слишком много сокровищ, задохнется под их весом, раздавленный собственной алчностью. Как полагал Клэй, присловье означало, что судьба даже самых могущественных существ (к примеру, драконов) иногда зависит от пустяка.
Похожая поговорка существовала и на юге: «Соломинка, сломавшая спину верблюда». Правда, для Клэя оставалось загадкой, зачем грузить верблюда соломой, но, как известно, южане – странные люди.
«Сага» распалась вовсе не из-за того, что Ганелон убил сына султаны, однако, если вдуматься, это преступление и стало той самой монетой, что сломала драконий хребет.
Разумеется, Клэй вовсе не винил приятеля. В городишке Мезала нармерийский принц изнасиловал женщину, которая очень нравилась Ганелону, и тот, вне себя от ярости, вырезал весь нармерийский гарнизон. Принц в отместку приказал сжечь женщину на городской площади, что заставило Ганелона отправить на костер самого принца, правда в таком изувеченном состоянии, что смерть на костре, в сущности, была милосердным деянием.
Гибель сына весьма расстроила султану, но товарищи Ганелона по банде в силу различных причин не захотели становиться мишенью для ее праведного гнева.
Незадолго до этого Валерия призналась Гэбриелю, что ждет ребенка. Авгуры предсказали, что родится девочка. Гэбриель беспечно заметил, что она вырастет героем и, как и ее отец, покроет себя неувядающей славой. Что, вообще-то, забавно, принимая во внимание дальнейшие обстоятельства.
Фредрик, муж Муга, тоже известный наемник, за год до того, вернувшись из очередного похода в Кромешную Жуть, обнаружил, что подцепил черногниль. Желая во что бы то ни стало отыскать лекарство от смертельной болезни, Муг на год оставил банду; когда объявили об аресте Ганелона, волшебнику было не до того. К несчастью, все старания Муга не помогли, и спустя несколько месяцев Фредди умер.
Матрик ежедневно получал любовные письма от Лилит, которая в то время еще не превратилась в коварную и безжалостную королеву, снедаемую неутолимой жаждой власти и любострастия. Юная принцесса, без памяти влюбленная в очаровательного плута, писала, что ее отец смертельно болен, что Матрик должен на ней жениться, остаться в Агрии и взойти на престол, когда умрет старый король (он же «трухлявый мудак», как ласково называла его любящая дочь).
А что же Клэй Купер? В общем-то, он никогда не мечтал ни о банде, ни о славе. Он любил своих товарищей, как родных братьев, – всех, даже Ганелона, – и, хотя преуспел в убийствах, вовсе не горел желанием заниматься этим и дальше, да еще скрываясь от мести разъяренной султаны. Он хотел вернуться домой, забыть о насилии, а больше всего – жить так, как завещали слова, давным-давно выцарапанные им на березовом стволе, что лежал на могиле матери.
Так и вышло, что Ганелону пришлось расплачиваться одному. По сути, его никто не предавал, потому что он убил и принца, и немало прочих «невинных» людей. Тем не менее Клэй чувствовал себя предателем, и с тех пор бремя вины окутывало его чугунным плащом. А сейчас они освобождают Ганелона лишь потому, что им потребовалась его помощь, и, вполне вероятно, для него это станет той самой соломинкой, которая сломала спину верблю…
«Вот оно как… – До Клэя наконец дошел скрытый смысл метафоры. – Теперь понятно».

Отчаянный замысел Гэбриеля принес плоды: вся банда снова собралась вместе.
И все было бы как в старые добрые времена, да только Муг умирал от неизлечимой болезни, Матрик совершенно потерял форму, Гэбриель – некогда гордый и бесстрашный лидер – ослабел, как новорожденный котенок, а Клэй больше всего хотел вернуться домой, обнять жену и рассказывать любимой дочурке о своих приключениях, по счастью оставшихся в далеком прошлом.
А вот Ганелон совершенно не изменился и был так же здоров, как двадцать лет назад, в тот самый день, когда маги султаны превратили его в камень.
Пока Муг рылся в своей бездонной суме в поисках зелья, способного снять чары, наложенные нармерийцами, Клэй пытался вообразить, что именно произойдет, когда Ганелона вернут к жизни. Все возможные варианты сводились к одному: Клэй и его приятели полягут бездыханными у ног прославленного воина. Ганелон, самый опытный боец «Саги», на убийство друзей наверняка пошел бы с той же легкостью, с какой орел убивает свое потомство.
Ганелон был зачат, появился на свет и вырос, окруженный насилием и жестокостью. К одиннадцати годам он осиротел, а в четырнадцать подался в наемники. Прежде чем присоединиться к «Саге», воин-южанин, несомненно, пережил больше приключений, чем все пятеро, вместе взятые, за десять лет в банде. Ганелон утверждал, что о его похождениях в молодости известно какому-то барду, но Клэй еще ни разу не слыхал ни от кого, кроме самого Ганелона, ни песен, ни сказаний о юных годах воина.
Жизненный путь Ганелона по большей части определило его происхождение. Его мать еще совсем девочкой продали в ксанский бордель; его отец был одним из каскарских гвардейцев султаны. Ганелон был зачат без любви, без взаимности и, как предполагал Клэй, не по обоюдному согласию, потому что нармерийская шлюха в ту же ночь прикончила спящего каскарского исполина.
От отца-северянина Ганелон унаследовал зеленые глаза, внушительный рост, крутой нрав и врожденную способность к кровопролитию, а от матери – ярость, силу духа и внутренний голос, время от времени служивший ему совестью.
– Вот, нашелся. – Муг бережно вытащил горшок с кактусом из пустой на вид сумы и передал ее Матрику. – Подержи.
Волшебник опустился на колени, поставил горшок на пол, с превеликой осторожностью отломил одну кактусовую колючку, зажал ее в зубах и, взяв у Матрика суму, накрыл ею кактус, как злобную кошку, которая вот-вот начнет царапаться. После этого он вынул колючку изо рта и вонзил в палец на ноге массивной статуи.
– Подождем минутку. – Он встал с колен и небрежно отбросил колючку.
Клэй задумался, что именно происходит, когда развеиваются чары окаменения. Начнет ли воин буйствовать, повинуясь порывам рассудка, еще не осознавшего высвобождения из камня? Из предосторожности Клэй отступил на шаг и согнул правую руку, готовясь при необходимости прикрыться Черным Сердцем.
Чтобы скрасить ожидание, Клэй разглядывал статую. Ганелон был чуть ниже Клэя ростом, не такой кряжистый, и плечи чуть поуже, но Клэй считал, что приятель выглядит гораздо внушительнее, чем он сам. Клэй Купер напоминал огромного медведя, умеющего и драться, и сладко спать зимой в уютной берлоге, а Ганелон был поджарым, будто волк, и лощеным, как ягуар. Казалось, природа создала его с единственной целью – нести смерть.
Клэй завороженно смотрел, как спадают чары. Тусклый камень превратился в черные косички волос с бусинами слоновой кости, в темно-коричневую, испещренную бледными шрамами кожу, под которой бугрились мышцы. Высокий лоб, широкий нос, черная щетина на щеках… Ганелон сморгнул пыль с ресниц и, быстро сообразив, что он не в одиночестве, устремил взгляд зеленых глаз на каждого из друзей по очереди. Ноздри его раздулись, и Клэй начал отсчитывать секунды до начала кровопролития – Ганелон наверняка умоется кровью бывших друзей.
Секунды все тянулись и тянулись. Наконец Ганелон кашлянул, повернулся к Гэбриелю и произнес сухим, как старый пергамент, голосом:
– Сколько?
– Девятнадцать лет, – ответил Гэбриель.
Воин закрыл глаза, ожесточенно скрипнул зубами, впервые за долгие годы набрал полную грудь воздуха и тяжело выдохнул. Потом он размял плечи и склонил голову набок – шейные позвонки хрустнули так громко, что Муг подскочил, будто испуганный кролик. Ганелон поглядел на волшебника, улыбнулся, медленно перевел взгляд на Матрика, потом на Гэбриеля и, наконец, на Клэя. Воцарилось молчание, утяжеленное клубами пыли.
– А видок у вас хреновый, – наконец сказал Ганелон.

Глава 21
«Дебош»

«Дебош» слыл самым злачным местом Пятипрестолья. Вывеска над входом, изображавшая человека верхом на овце, гласила: «Приют Уайятта». Впрочем, неведомый Уайятт и его овца давным-давно покинули город. «Дебош» был постоялым двором, пивной, харчевней, борделем и игорным притоном одновременно. В этом семиэтажном балагане скупщики скупали краденое, шлюхи торговали собой, а пьянчуги и любители царапки всегда находили пристанище. Как ни странно, у Клэя заметно улучшилось настроение, едва лишь он переступил порог печально знаменитого вертепа.
В «Дебоше» почти ничего не изменилось: барная стойка, кабинки вдоль стен, посреди зала – столы для игры в карты и кости, у большого очага – сценический помост, на котором сейчас изгалялись четыре девицы (три играли на музыкальных инструментах, а четвертая завывала, как банши, сорвавшаяся с утеса). На покореженных половицах там и сям виднелись лужи пролитого пива и пятна засохшей крови; повсюду валялись осколки разбитых бутылок и обломки стульев – следы легендарных драк (в «Дебоше» они происходили каждый вечер); сотни посетителей, едва различимые в густом табачном дыму, громко переругивались и хохотали одновременно.
Клэй окинул взглядом ярусы зала: с галереи четвертого этажа Матрик однажды сбросил горящий тюфяк, с галереи третьего этажа упал сам Клэй, подравшись с каскарцем из-за того, что отказался переспать с его сестрой. Северяне – странные люди.
В общем, и теперь, двадцать лет спустя, «Дебош» оставался неизменным, и Клэю почудилось, что ему все это снится: вот-вот появится он сам, молодой и глупый, с деньгами в кармане, со стаканом вина в руке и с девицей в обнимку.
Гэбриель хлопнул его по плечу:
– Я пока разберусь с ночлегом.
– А я буду у барной стойки, – сказал Матрик.
Внезапно кто-то завопил:
– Вот они!
После этого все пошло наперекосяк.

Оказывается, их уже ждали. Очевидно, Динантра загодя известила об их появлении (и выставила у входа стражников, чтобы Ганелон и его товарищи не вздумали сбежать), поэтому каждый новый посетитель считал нужным заверить их, что о завтрашнем выступлении на арене уже знает весь город. Наемники поочередно жали им руки и приветственно подставляли ладони; какой-то бард, взобравшись на помост, затянул песню об их подвигах, а на балконах галерей толпились желающие поглядеть на тех, кого некогда считали самой прославленной бандой на свете.
Клэй заметил в толпе давних знакомцев, с которыми не виделся почти двадцать лет. Вот Деккарт Клируотер – из-за спины торчала двойная рукоять неизменного молота; вот Неистовая Мэй Драммонд, истребительница великанов, которая на спор родила сына от орка (сын, тоже ставший наемником, лицом был страшнее ночи). Брыкливый Джорма отбивался сразу от троих, Арик Слейк в пух и прах проигрывал в карты, братья Бездельники – все пятеро – пили пиво за одним столом, а шестеро наемников из банды, ради смеха названной «Семь сабель», громко переругивались друг с другом. Беккет Фишер по прозвищу Зеленые Рукава увлеченно играл в «Контову крепость» – надо было строить башенку из деревянных брусков, а потом поочередно вытаскивать их из основания и укладывать на самый верх, до тех пор, пока все сооружение не обвалится. После этого игроки допивали пиво и начинали все сначала.
– Клэй Купер, Пузочес! – Ник Блад, менее прекрасная половина дуэта наемников, известных как «Блад и Глория», тряхнул Клэя за плечи. – Ну ни фига себе! Ты ли это?!
– Я это, я, – подтвердил Клэй. – А как Глория?
– Десять лет, как померла, – сухо сказал Ник. – От черногнили.
Клэй тяжело сглотнул (надо же было так оплошать) и сказал:
– Прискорбно.
Старый наемник пожал плечами:
– Ну, ничего не поделаешь. Кстати, я снова в строю. Должен был завтра выступать в «Макситоне», на разогреве у «Орущих орлов», но, говорят, горгона нашла себе новых знаменитостей. – Он толкнул Клэя локтем и хитро подмигнул. – Повезло тебе, сволочь! Только вернулся – и уже герой. Ну, с «Сагой» иначе и не бывает. Вы, конечно, молодцы, на ходу подметки рвете, с лету обставляете всех и всегда.
Клэй улыбнулся, как победитель состязания «Кому жить хуже всех».
– Рад встрече, Ник, – буркнул он и начал протискиваться к барной стойке.
Там сидел Матрик. Какой-то болван дал ему бутылку и позволил наливать самому. Бутылка уже почти опустела.
– Ты посмотри, кто тут! – завопил Матрик, перекрывая шум, и кивнул на соседа.
Клэй недоверчиво проморгался:
– Пит?
– Привет, Пузочес. Ты у нас нечастый гость.
«Да уж», – подумал Клэй.
– Ага, давненько не виделись. А ты… ты ни капельки не изменился, – изумленно сказал он.
Пит, вечный постоялец «Дебоша», жил в номере на первом этаже и все время проводил у барной стойки. По утрам он убирался в кабаке, за что его кормили три раза в день и позволяли наливаться пивом сколько влезет. Длинные волосы он заплетал в косицу, по-прежнему такую же черную, как и его безрукавка, – Клэй подозревал, что это единственная рубаха в гардеробе Пита.
– Матрик мне тут рассказал, что заделался королем, – без особого удивления продолжил Пит. – Столько мороки, а ради чего? Все, что человеку нужно в жизни, – это жратва, пиво и ночной горшок. Вот скажи мне, что такого есть у короля, чего нет у меня?
Клэй хотел было сказать «целая страна», но тут появился кабатчик – еще один осколок прошлой жизни. Минотавр Урик прежде сражался в бойцовых ямах и выторговал себе свободу еще до того, как арены появились в каждом городе. Некогда роскошная борода поредела и поседела, рога пожелтели от дыма, а скрипучий голос царапал, как плохо склепанная кольчуга.
– Пить будете? – спросил он.
– Пиво, – сказал Пит.
– Виски, – потребовал Матрик.
Клэй выставил ладонь вперед:
– Спасибо, мне не надо.
– Три пива, – буркнул Урик и отошел.
– Говорят, вы пересеклись с Рафом Халдеем? – спросил Пит, глядя в пустую кружку.
Клэй с Матриком обменялись взглядами.
– Ага, пересеклись, – ответил Клэй.
Пит кивнул:
– Ну, тогда я за него помолюсь. Предупреждал ведь дурака, чтобы ни за какие деньги не связывался с Клэем Купером.
– Я не… – начал объяснять Клэй, но осекся. А что можно было сказать? «Я ткнул ему в шею ядовитой змеей, не думал, что она укусит…» – Так уж вышло.
– Так оно всегда и выходит, Пузочес. Так и выходит.
Урик принес пиво, и Клэй, извинившись, отошел от стойки. Матрик направился было следом, но увидел, что за игорным столом нужен четвертый для партии в домино, и уселся на подставленный табурет.
Гэб с Ганелоном сидели в кабинке у стены. Восторженные поклонники уже закончили выражать свое восхищение, а суровый взгляд южанина удерживал на приличном расстоянии тех, кто был еще достаточно трезв и не осмеливался подойти. Клэй сел на скамью рядом с Гэбриелем.
То ли потому, что южанин по-прежнему молодо выглядел, то ли потому, что они так вот запросто сидели вместе, как в давние времена, Клэю вспомнилась первая встреча с Ганелоном. Гэб под каким-то выдуманным предлогом заманил Клэя в Контов, где хотел познакомить его с Келлореком, уличным громилой, который решил стать посредником. В таверне «Ленивая лосиха» Орк (как тогда безнаказанно и в глаза называли Келла) познакомил их с юным воришкой Матриком и с каким-то бардом, имени которого Клэй не мог припомнить за все сосульки преисподней.
Тем вечером в «Ленивую лосиху» заглянул и Ганелон – по мнению Клэя, совершенно случайно, ведь боги вряд ли снизойдут до такого пустяка, как первая встреча будущей банды. Какие-то подвыпившие уроды при виде зеленоглазого темнокожего южанина громко выдвинули предположение об извращенных вкусах его матери.
Ганелон пырнул ножом одного, что немедленно оскорбило лучшие чувства половины посетителей, поэтому Гэбриель уговорил Клэя встать на защиту южанина, чтобы уравнять шансы. К приятелям присоединился и Матрик. Так в тот вечер «Сага» одержала свою первую победу и – по неосторожности – потеряла первого из целой череды бардов.
Вспоминая об этом, Клэй улыбнулся. Гэбриель недоуменно покосился на него:
– В чем дело?
– Ни в чем.
– Я рассказал Ганелону про все, – объяснил Гэб. – Про Листопада, Кастию и Розу. Он согласен нам помочь.
Клэй уставился на Ганелона, который сидел на скамье напротив и выглядел в точности так, как двадцать лет назад. Очень странное зрелище.
Ганелон, почесывая шрам под левым глазом, обиженно спросил:
– А что такого? Или ты не ожидал, что я соглашусь?
– Да не в этом дело, – сказал Клэй. – Просто я думал, что…
– Что я самую малость рассвирепею? – продолжил за него Ганелон. – Из-за того, что друзья не пришли на помощь, когда меня заграбастали гвардейцы султаны? Из-за того, что меня превратили в камень, отправили в Каменоломню, а потом продали горгоне, которая жаждет увидеть, как меня убьют на арене?
– Ага, – сказал Клэй, отхлебнув пива.
Ганелон поморщился и пожал плечами:
– А я вот не рассвирепел. И на вас не в обиде. Ну, не очень. По-моему, все вышло по справедливости. Кто заслужил, того и убили, а за двадцать лет ничего особенного не случилось, так что я ни фига не пропустил.
– Я бы не сказал, что…
– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду, Пузочес, – оборвал его Ганелон. – Жены. Дети. Налаженная жизнь. Это все не для меня. – Он отхлебнул пива, вытер пену с губ. – Так что вот он я. Вот они мы. Гэбриелеву дочку надо спасать. Этим мы и займемся. И хорошо бы встретиться с Листопадом. По-моему, самое время снова надрать ему задницу.
Что ж, раз так, значит так. Никакой горечи. Никакой враждебности. Ганелон считал, что все идет своим чередом. Южанина нельзя было назвать простым человеком, но его рассудительность и практичность поражали даже Клэя, который и сам на них чуть ли не молился.
Закончив выяснять отношения с Клэем, Ганелон обратился к типу за соседним столом:
– В чем дело?
Клэй взглянул в ту сторону и увидел того самого беловолосого юнца, который утром сидел на пороге ковчега, застрявшего у городских ворот.
– Да ни в чем. Пытаюсь сообразить, какого хрена из-за вас подняли такой шум.
Гэбриель привалился к стене в углу кабинки, Ганелон молча разглядывал парня, поэтому Клэй решил ответить сам:
– Мы обычная банда.
– Обычная банда? – презрительно фыркнул юнец.
Его спутники – два развязных молодчика и баба с усыпанной бриллиантами повязкой на глазу – издевательски захохотали.
– И какого хрена вы завтра выступаете в «Макситоне» вместо нас?
– А вы кто такие? – спросил Ганелон.
Беловолосый ошеломленно уставился на него:
– А то ты не знаешь?!
Ганелон помотал головой.
– Мы – «Орущие орлы». Самая знаменитая банда к востоку от Жути, – пояснил юнец.
– То есть повсюду, – добавил один из его приятелей.
– Я понял, – сказал Клэй.
Тощий лидер знаменитой банды подался вперед:
– Да вы что, из подземелья такие темные вылезли?
– Типа того, – без улыбки ответил Ганелон.
– Это мы должны были завтра выступать в «Макситоне», – пробасила баба с повязкой на глазу, и лишь тогда Клэй сообразил, что никакая это не баба. – Мы из самой Набатной цитадели сюда приперлись, и что теперь делать? Яйца отсиживать, пока вшивое старичье будет заливать нашу арену своей тухлой кровью?
– Не кипятись, Парис, – сказал ему приятель. – Говорят, эти мудаки сто лет назад убили спящего дракона. Не, ты зацени.
Они ехидно захихикали.
Клэй покосился на Ганелона, но воин все еще держал пивную кружку на весу – хороший признак. «Вот как поставит на стол – тогда держись», – решил Клэй и примирительно улыбнулся, не желая усугублять положение дел.
– Ну, вы не расстраивайтесь попусту. Динантра обещала подсунуть нам какую-то редкую гадость.
Беловолосый скрестил татуированные руки и со скучающим видом заметил:
– И какую же редкую гадость можно подсунуть замшелым героям? Увечных кобольдов или слепых циклопов? А может, вас просто надо выпустить на арену и делать ставки, кто первым окочурится от старости?
Раздался очередной взрыв смеха.
Улыбка постепенно сползала с лица Клэя. Он прикрыл рот краем кружки и буркнул:
– Все может быть.
– Как там вас называли? – не унимался беловолосый. – Короли Жути? И где только горгона вас откопала? Вы же давным-давно разбрелись кто куда.
– Говорят, кто-то из них помер, – сказал тот, что с повязкой на глазу.
– А один вообще пидорас, мальчиков ему подавай. Вон тот, наверное, блондинчик смазливый.
Клэй потер подбородок, будто стараясь удержать исчезающую улыбку.
– Ну, вы уж извините, что мы не дали вам выступить. Нет, правда, простите. «Клекочущие орлы»…
– «Орущие»! – рявкнул беловолосый.
– Кто орущий?
– Наша банда называется «Орущие орлы», а не «Клекочущие»…
– А почему? – с искренним недоумением спросил Клэй. – Орлы ведь не орут, а…
Юнец вскочил и завопил, размахивая мечом:
– Да я и без тебя знаю, какие звуки издают долбаные орлы!
Вопль привлек внимание окружающих. В наступившей тишине послышался негромкий, но зловещий стук – Ганелон опустил кружку на столешницу.

История о том, как «Дебош» сгорел дотла, воспета многими бардами. Тем не менее их всех – даже тех, кто лично присутствовал на пожаре, – огульно обвиняют в попытке обрести славу, чудовищно искажая правду и чрезмерно приукрашивая описываемые события. Наверняка известно лишь одно: разборка между «Орущими орлами» и воссоединенной «Сагой» каким-то образом переросла в настоящее побоище.
«Дом в огне», баллада Двухпалого Таниса, рассказывает, как городские стражники бросились разнимать дерущихся и проявили такие чудеса доблести, что один из посредников немедленно заключил с ними договор и они образовали банду под неприхотливым названием «Городская стража». «Пламя и перья», поэма знаменитого Джамидора, подробно описывает драку подушками, которая произошла вскоре после полуночи на лестничной площадке между пятым и шестым этажом.
Правда ли, что в пожаре повинен Матрик Черепобой, агрийский король-изгнанник? В песне «Вискарь и виверны» говорится, что выпитого им виски хватило бы, чтобы свалить с ног великана средних размеров, а потом король блеванул на зажженную свечу и ненароком поджег стол. Впрочем, другие источники утверждают, что «Дебош» загорелся из-за Аркандия Муга, волшебника и знаменитого алхимика, который вызвал ифрита, чтобы раз и навсегда удостовериться, как именно появляются на свет демоны: рождаются или вылупляются из яйца (безусловно, совершенно бессмысленная трата времени – ведь всем известно, что демоны вылупляются).
Как бы то ни было, пожар знаменовал окончание целой эпохи. «Дебош» решили не поднимать из руин, а на пепелище скромным свидетельством многолетних разнузданных бесчинств осталось неприметное надгробье, установленное на могиле единственной (как ни удивительно) жертвы пожара – человека по имени Пит.
Надпись на могильной плите гласит: «Мы все – короли, если жаждем лишь власти над собой».

Глава 22
«Макситон»

По здравом размышлении стало ясно, что попойка в ночь перед смертельной схваткой на арене – несколько неосмотрительный поступок. В животе у Клэя бурлило, как в кипящем котле, голова раскалывалась от боли, в висках стучало, а доносившийся с трибун громовой рев тридцати тысяч зрителей был не самым лучшим средством от похмелья. Вдобавок, хотя «Макситон» и удерживали на месте четыре толстенные цепи, арена чуть колыхалась на воде, отчего возникало малоприятное ощущение качки в трюме огромного корабля.
К длинному списку того, что сегодня делать ни в коем случае не стоит, Клэй решил добавить «блевать где попало» – вторым пунктом, сразу же после «умирать».
В сумрачном туннеле у выхода на арену было слышно, как Динантра обращается к зрителям. Голос горгоны, усиленный магией, обещал невероятное, небывалое зрелище. С кем именно будут сражаться Клэй и его товарищи, Динантра пока не объявляла, отделываясь лишь намеками и общими фразами про «чрезвычайную опасность», «дорогую цену» и «глухие уголки Жути», а это могло означать что угодно.
– А вдруг это совомедвед?! – с любопытством воскликнул Муг, на которого никак не повлияли ночные похождения. – Нет, вы представляете?! И что, прикажете его убивать? Это же несправедливо!
Клэй не стал в очередной раз убеждать его, что совомедведов не бывает. Из опыта прошлых лет он знал, что это бесполезно. Однажды волшебник даже предъявил «неоспоримое доказательство» существования этой загадочной твари – картинку из старого фолианта, на которой (как убедились все, кроме Муга) был изображен забавный большеглазый медведь.
Горгона умолкла. Прозвучали фанфары, раздались приветственные крики, постепенно сливаясь в одно-единственное слово, – оно повторялось раз за разом, безостановочно, как океанский прибой, эхом барабанного боя гулко разносилось по длинному туннелю под ареной так, что пыль летела с потолка, а земля дрожала под ногами.
«Сага»! «Сага»! «Сага»!
Муг с Матриком обменялись радостными улыбками. «Вот придурки, нашли чему радоваться», – подумал Клэй, пытаясь сдержать свою… ну, радостью назвать это было трудно, поскольку она подразумевает надежду на лучшее, а Клэй вовсе не питал особой надежды на исход сегодняшнего выступления, хотя, честно говоря, очень приятно слышать свое имя из многих тысяч глоток.
Ганелон хрустнул костяшками пальцев и наклонил голову из стороны в сторону, разминая шею.
Под стеной у самого выхода на арену сидел Гэбриель, уткнувшись лбом в колени. Когда толпа взревела, он напрягся и приподнял голову, как зверь, учуявший добычу. Чуть погодя он встал, и его силуэт четко обрисовался на фоне ярко освещенного выхода из туннеля.
– Пора, – сказал Гэб и добавил: – Все готовы?
– Готовы, – подтвердил Матрик.
– Да! – весело выкрикнул Муг.
– Ага, – буркнул Ганелон.
Клэй вздохнул и пожал плечами:
– Ну вроде бы.
Гэбриель кивнул, повернулся и повел четверых друзей по чуть наклонному туннелю. Клэй, мучась похмельем, прислушивался к неумолчным воплям зрителей. Крики становились все громче, а выход из туннеля ширился и светлел.
Наконец Гэбриель шагнул на свет, под ослепительные лучи солнца, и крики превратились в обезумевший рев.
Гэбриеля, как и всех остальных наемников «Саги», одели в подобающий случаю наряд. На Гэбе были великолепные доспехи, изукрашенные белой эмалью и золотом, – роскошные, но (на вкус Клэя) слишком вычурные. Меч – бледное подобие Веленкора – был огромным и тяжелым, мерзкого серого цвета. Рабы горгоны умыли и причесали Гэбриеля, так что он теперь выглядел прежним Золотым Гэбом, если не считать поникших плеч и затравленного взгляда.
Следом за Гэбриелем шел Муг. Вместо грязных ползунков на нем красовалось просторное одеяние чародея, на плече висела сума. Обеими руками он махал зрителям.
На Матрика с трудом напялили черный кожаный дублет с железными заклепками, который все-таки не сходился на брюхе; у пояса сверкали рукояти Рокси и Грейси, осыпанные самоцветами. Когда король вышел на арену, некоторые патриотически настроенные агрийцы принялись выкликать его имя.
Клэй невольно скривился – если Лилит еще не сообщили, что Матрик жив, то теперь она наверняка об этом узнает.
Перед Клэем шествовал Ганелон. Девять лет назад Динантра выкупила из Каменоломни узника вместе с его оружием и сейчас вернула южанину его боевой топор. Клэй восхищенно разглядывал сдвоенные черные лезвия по обеим сторонам рукояти, похожие на крылья виверны: на остро заточенных краях виднелась замысловатая вязь друинского письма – всякий раз, когда владелец брал оружие, завитки букв испускали голубоватое сияние, а сам топор начинал что-то шептать на языке, неизвестном даже Мугу. Топор, сам по себе опасный, как и любой остро заточенный кусок металла, в руках Ганелона превращался в смертоносное оружие. Немногословный южанин называл топор Сирингой, а узнать, где и как он раздобыл это редкостное сокровище, было не проще, чем добиться от козла объяснения, как пройти в библиотеку.
Последним на арену вышел Клэй, щурясь от безжалостного солнечного света. В арсенале арены нашелся жилет из вываренной кожи (к счастью, нужного размера) и незатупленный меч, с виду прочный, – можно было надеяться, что он не сломается при первом же ударе. Черное Сердце Клэй прикрепил к правому локтю.
Все пятеро вышли на середину огромной арены «Макситона» и замерли, омываемые рокочущими волнами зрительского обожания.
«Так вот почему нынешние банды больше не захаживают в Жуть, – подумал Клэй. – Незачем опасаться нападения неведомых монстров в чаще, ведь лучше самим выбирать, с кем выходить на бой. Вдобавок на арене не заблудишься и не подцепишь черногниль».
Он медленно повернулся, оглядывая волнующиеся трибуны. Бесчисленные вопящие рожи. Бессчетные машущие руки. В лесу твоих подвигов никто не увидит, а на арене можно убивать, купаясь в лучах славы и обожания тридцати тысяч зрителей.
Динантра сидела на нижнем ярусе, в центральной ложе, выложенной каменными плитками и затененной шелковым балдахином, колыхавшимся под легким ветерком. Герцог Крайнийский, окруженный свитой горгоны, безмолвно скрестил руки на груди и прижал уши к зачесанным назад волосам цвета осенней листвы. Он не отводил взгляда от Гэбриеля, который смотрел на огромные кованые ворота у выхода напротив.
– Открывают! – бросил Гэб через плечо.
Клэй не мог сглотнуть, язык скукожился, как ломтик вяленого мяса, во рту появился мерзкий вкус, словно там раздавили окурок, пропитанный виски. Решетка ворот медленно поднималась – из туннеля вот-вот вырвется чудовище, которое должно, как надеялись Динантра и Листопад, стереть «Сагу» в порошок.
Клэй переступил с одной ноги на другую, выгнулся, разминая затекшие мышцы спины, – она ныла с самого утра. В небе над ареной лениво кружили летучие корабли, откуда немногие счастливчики, будто кровожадные боги, могли наблюдать за сражением на арене «Макситона».
Наконец решетку с грохотом подняли до самого верха. На трибунах внезапно воцарилась тишина, а потом на «Сагу» с ревом выскочило чудище, которому предстояло их убить.
Именно тогда Клэй шумно блеванул на песок, вычеркнув из списка одно из двух дел, которых сегодня делать не собирался.

На арену вырвалась химера – наверное, та самая, которую Клэй с Гэбриелем видели на параде в Контове. Химера была чудовищем в полном смысле этого слова: передние лапы львиные, задние ноги козьи, длинный змеиный хвост и три головы – драконья в багровой чешуе, львиная с черной гривой и белая баранья, с жуткими красными глазами. На параде химера, напичканная сонным зельем, сидела в клетке. Сейчас, на свободе, монстр резво поскакал по песку, будто пес к любимому хозяину. Впрочем, Клэй усомнился, что химера жаждет прыгнуть ему на грудь и ласково облобызать физиономию.
Трибуны застонали от изумления и ужаса. Зрители хотели полюбоваться на прощальное выступление некогда знаменитой банды. Многие пришли с детьми, чтобы малыши запомнили, как выглядят настоящие наемники, и с престарелыми родителями, которые, вздыхая о прошлом, утверждали, что нынешняя молодежь не признает настоящего наемника, даже если он явится к ним на порог и отберет ужин со стола. Что ж, теперь они своими глазами увидят, как четверых стариков и одного разъяренного южанина сотрут в порошок.
Химера, напуганная шумом, остановилась посреди арены. Баранья голова оскалилась, львиная зарычала, а драконья выпустила в небо струю алого пламени. Зрители разразились восторженными криками – ничего другого им не оставалось.
«Зато потом будет чем похвастать, – хмуро размышлял Клэй. – Мол, подумаешь, сосед побывал на выступлении заезжих неумех, которые сражались с полудохлыми буками. Видел бы он, как проклятая химера разорвала в клочья „Сагу“!»
Чудовище безуспешно пыталось расправить туго связанные крылья. Три головы раздраженно зарычали и наконец-то соизволили обратить внимание на добычу, любезно предоставленную Динантрой.
– И что теперь делать? – испуганно заверещал Муг.
Матрик, похоже, собирался по примеру Клэя извергнуть на песок содержимое желудка.
– Выживать, – ответил Ганелон, покрепче сжал рукоять Сиринги и шагнул вперед, словно мог уберечь товарищей от неминуемой гибели.
Гэбриель даже не удосужился взглянуть на химеру. Он не сводил глаз с ложи, где под сенью шелкового балдахина сидели Листопад и горгона. Впрочем, суровое выражение лица приятеля не обмануло Клэя – он знал, что таится в потухшем взоре Гэба. Если они сегодня погибнут, то завтра та же участь постигнет и Розу, если уже не постигла. И самое страшное – она умрет, не ведая, что отец пытался спасти ее во что бы то ни стало, даже ценой своей жизни. Гэбриель знал, что этот бой – смертный приговор, и не только ему самому и его товарищам, но и его единственной дочери.
Гэб давно уже не был героем. Бесстрашный юный лев превратился в робкого агнца. И все же бывают случаи, когда даже трус отыщет в себе смелость, когда даже малодушный не отступит.
Химера рванулась вперед, и Гэбриель, вскинув меч, помчался ей навстречу. В ярких лучах полуденного солнца тусклый металл блестел, как друинская сталь. Волосы Гэбриеля развевались, будто золотое знамя. Трибуны бесновались: вот оно, славное зрелище, которого они так жаждали и о котором еще долго будут вспоминать.
Чудовище, словно рассвирепевший бык, набросилось на Гэбриеля. Меч отскочил от подставленного бараньего рога, и Гэб кувырком перелетел через голову Ганелона. Драконья пасть щелкнула громадными челюстями как раз там, где только что стоял южанин. Ганелон отпрыгнул влево, замахнулся, и Сиринга вонзилась в чешуйчатую шею. Драконья голова с шипением отшатнулась.
Клэй изо всех сил побежал к чудовищу, Матрик следовал за ним по пятам, а Муг отстал, помогая подняться сбитому с ног Гэбриелю. Химера сосредоточилась на Ганелоне. Драконья голова еще дважды пыталась его достать, но стремительные взмахи топора оба раза нашли свою цель. Химера по-змеиному втянула шеи, а Ганелон полуприсел, слишком поздно сообразив, что надо было убегать. Из драконьей пасти вырвалась сверкающая струя пламени.
Клэй, скользнув по песку, прикрыл себя и Ганелона щитом. Пламя не повредило выщербленную поверхность Черного Сердца, но под напором огня Клэя отбросило на приятеля, и оба беспомощно распластались на арене. Химера наступала.
К чудовищу подскочил Матрик, истошно вопя. Баранья голова повернулась на крик, а вместе с ней и остальные две. Матрик бросился на химеру, но не достал, и ему пришлось неловко отпрыгнуть. Баранья голова щелкнула желтыми зубами в опасной близости от Матрика, который тут же вонзил ей в глаз правый кинжал. Тварь завизжала – как-то очень по-человечески – и снова попыталась укусить Матрика. Тот, не раздумывая, сунул в пасть чудовища левую руку с зажатым в ней кинжалом и, прежде чем челюсти сомкнулись, стремительно повернул клинок, который пронзил нёбо и, судя по всему, поразил мозг, потому что баранья голова тут же сникла.
«Ну, с одной разобрались, еще две осталось», – подумал Клэй.
Крики и вопли зрителей заглушали все вокруг. Матрик, упав на колени, схватился за укушенную руку. Вид у него был одновременно и торжествующий, и донельзя испуганный. Львиная голова химеры потянулась к Матрику. Клэй бросился ему на помощь. Химера прицельно взмахнула длинным хвостом, и Клэй кубарем отлетел в сторону.
Муг швырнул в химеру горсть мелких зерен и выкрикнул какое-то колдовское заклинание. Все зерна тут же превратились в облачка дыма, и лишь одно расцвело мерцающим огненным шаром, который врезался в львиную голову.
– Ну что за фигня, – пробормотал Муг, роясь в суме в поисках чего-нибудь посущественнее.
Воспользовавшись замешательством твари, Гэбриель оттащил Матрика за шиворот и прикрыл его своим телом. Химера двинулась к ним; окровавленная баранья голова завалилась набок, громадный хвост хлестал из стороны в сторону, не позволяя Ганелону подобраться к чудовищу сзади.
Львиная голова разинула пасть и исторгла злобный рык в лицо Гэбриелю, который зарычал в ответ и отступил вправо, пытаясь отвлечь химеру от Матрика, потерявшего сознание от боли. Химера рванулась вперед, а Гэб, извернувшись, отпрыгнул подальше от львиных челюстей и рубанул по голове дракона. Обычный клинок не совладал с драконьей чешуей, и меч просто скользнул по шее чудовища.
Силы Гэбриеля были на исходе. Он отбил еще одну атаку драконьей головы, но пропустил удар мощной лапы, вдавивший его в песок ничком. Гэба не смяло в лепешку лишь потому, что его защитил доспех, однако острые когти пропороли металл. Гэбриель вскрикнул и внезапно обмяк. Меч выпал из онемевшей руки.
«Он обездвижен», – сообразил Клэй. Очевидно, вдобавок ко всем прочим доступным химере способам убийства ее яд обладал парализующим действием, так что чудовище могло оставить беспомощную жертву на потом.
– Ага! – Муг торжествующе вытащил из сумы волшебную палочку, точнее, корявый сучок, обвитый медной проволокой (Клэю очень хотелось верить, что это – волшебная палочка).
Химера, решив, что Гэбриель ей больше не угрожает, обернулась к волшебнику, взревела и снова попыталась расправить крылья. Связывающие их толстые веревки затрещали, но не разорвались. Муг наставил на тварь волшебную палочку. Химера прыгнула. Волшебник выкрикнул что-то неразборчивое. Тридцать тысяч зрителей затаили дыхание. Загрохотал раскат грома, с медной оплетки сорвалась сияющая дуга молнии, ударила в лоб львиной голове и рассыпалась искрами. Оглушенное чудовище вздрогнуло всем телом, передние лапы подогнулись, и тварь рухнула на арену. Клэй, пошатываясь, встал и двинулся к волшебнику.
Тут бы Ганелон и убил химеру, но драконья голова изрыгнула очередную струю пламени, и южанину пришлось отскочить.
– Ха-ха! – воскликнул Муг, размахивая волшебной палочкой и наслаждаясь восторгом зрителей.
Он и впрямь выглядел как настоящий чародей – мантия с чужого плеча ниспадала ровными складками, серебристо-седые пряди шелком сверкали на солнце. Муг оглянулся на Клэя и с улыбкой заявил:
– Вот, смотри!
Дальнейшее было бы превосходной шуткой, если бы им не грозила неминуемая смерть.
А она им грозила.
Поэтому было не до шуток.

Глава 23
Прирожденные убийцы

Как рыцарь, грозящий врагу мечом, Муг наставил на химеру волшебную палочку и произнес заклинание. Сверкающий разряд сорвался с медной оплетки и ударил в драконью голову, но не причинил ей ни малейшего вреда, проискрив по металлической чешуе. Однако дуга молнии никуда не исчезла. Муг оказался на конце звенящей нити колдовского электричества. Тело волшебника задергалось, длинные седые пряди встали дыбом и окружили голову серебристым нимбом одуванчика, а сам Муг без сознания рухнул на песок.
Клэй остановился. Он стоял оцепенев, пытаясь осознать происходящее. «Трое готовы, – подумал он. – Осталось двое».
Услышав предупреждающий выкрик Ганелона, Клэй оглянулся. Химера накинулась на него. Левой рукой он полоснул мечом по драконьей морде, прикрылся Черным Сердцем от львиной головы, которая теснила его назад, скребя клыками по щиту. Клэй перекувыркнулся через спину, чудом не угодив под удар мощной лапы, упал на колени и, уворачиваясь от когтей, оттолкнул львиную голову. Как только драконья морда снова метнулась к нему, Клэй впихнул щит ребром в клыкастую пасть и по рукоять всадил меч в чешуйчатую шею.
Чешуя со звоном разошлась, из раны хлынул пенящийся поток горячей крови. Взревев, драконья голова выплюнула щит и отдернулась. Окровавленная рукоять меча выскользнула из руки Клэя, а сам он, пошатнувшись, отступил от химеры подальше, но не рассчитал.
Бритвенно-острые когти пропороли кожаный доспех на спине. Резкая боль тут же сменилась ледяным онемением. Ноги свело судорогой, и Клэй повалился ничком. Ему удалось перевернуться на спину, как Гэбриелю, но его накрыла тень чудовища. Над ним склонилась разверстая львиная пасть: клыки длиной в руку, пупырчатый розовый язык, черная пропасть глотки, откуда несло смрадной, гнилостной вонью. Клэй не закрывал глаз, бесстрашно глядя в распахнутые врата смерти.
Толпа на трибунах обезумела. Вдруг две оставшиеся головы чудовища взвыли от боли, а врата смерти захлопнулись перед самым носом Клэя.
Химера неожиданно отвернулась, и Клэй, увидев окровавленный обрубок хвоста, сообразил, что это дело рук Ганелона. Царапины, оставленные ядовитыми когтями, были неглубоки, но Клэй был почти обездвижен – он с трудом сжал пальцы в кулак, но не мог ни согнуть руку в локте, ни встать. Возможно, действие яда прекратится через пару минут, но тогда будет слишком поздно.
Вместе со зрителями на трибунах и на палубах летучих кораблей, что стервятниками кружили над ареной, Клэй мог лишь смотреть, как Ганелон в одиночку сражается с химерой. «Как ему и подобает», – подумал Клэй, потому что у химеры с Ганелоном была одна общая черта: оба они были прирожденными убийцами.
Судя по всему, химере нисколько не мешал меч, торчащий в драконьей шее. Чудовище бросилось на Ганелона, тот отступил в сторону, плашмя шваркнул топором по драконьей голове, нанес еще два удара, но на выручку дракону пришла львиная голова. Ганелон, увернувшись от львиных челюстей, подкатился под брюхо и вонзил в него заостренное навершие Сиринги. Химера отскочила, а Ганелон продолжал наступать, и чудовище с жутким ревом попятилось, давая драконьей голове прийти в себя.
Неожиданно слева от южанина клацнула драконья пасть, а справа огромная лапа выпустила когти. Ганелон, перехватив Сирингу поперек, ткнул концом топорища в подушечку лапы; острые лезвия топора не позволяли дракону приблизиться. Львиная голова, метнувшись к воину, получила чувствительный пинок в нос, а Ганелон бросился на дракона, ухватился за шипы, торчавшие вокруг шеи, и, будто на лошадь, вскочил на драконий загривок, куда не дотягивались ни когти, ни львиная пасть.
«Победа за ним! – подумал Клэй. – Сейчас Ганелон убьет чудовище, и мы будем свободны. И сможем уйти далеко-далеко на запад, где нас все равно ждет смерть. Но не здесь. И не сегодня».
Химера тоже это осознала. Дракон завыл, лев взревел яростным, отчаянным воплем хищника, поверженного добычей. Ганелон занес топор. Под когтями химеры взвихрился песок, крылья судорожно задергались, вырываясь из пут…
…и веревки с треском лопнули.
«Смилуйся, о Весенняя дева!»
Одурманенный ядом рассудок Клэя отказывался воспринимать происходящее. Небо застили черные паруса огромных крыльев, хлопнули раз-другой и распрямились. Зрители испуганно умолкли, пытаясь вообразить, что произойдет, если химера взлетит. Внезапно их страхи обрели форму: взмах драконьих крыльев взвихрил песок арены, раздвоенные копыта оттолкнулись от земли, и чудовище взмыло в небо.
С каждым взмахом крыльев химера поднималась все выше и выше. Ганелон, выронив топор, обеими руками вцепился в шипы на драконьей шее. Чудовище виляло из стороны в сторону – ровному полету мешали обмякшая баранья голова, обрубленный хвост и убийца на загривке. Какой-то летучий корабль – тяжелая каравелла, больше похожая на прогулочную барку, – как раз закладывал вираж над ареной, когда ошалевшая химера врезалась в борт. Один из крутящихся шаров – Муг называл их «приливными двигателями» – сорвался и полетел вниз, к воде. Корабль завалился набок, будто на высокой волне, и зрители на палубе повисли на поручнях.
Рядом неожиданно вскочил Муг – встрепанный, с налитыми кровью глазами. Он закашлялся, выдохнул клуб дыма и ошарашенно взглянул на Клэя:
– Что, все уже? Мы ее убили?
Клэю удалось наставить в небо указательный палец левой руки. Муг посмотрел вверх. Крутобокая каравелла стремительно теряла высоту, приближаясь к одной из четырех опорных башен. Химера снизилась, делая круг над «Макситоном». Ганелон отломил шип с драконьей головы и безуспешно тыкал им в чешую.
Муг расстроенно вздохнул.
Еще один летучий корабль – фрегат с перепончатыми парусами и гудящими двигателями на носу и корме – открыл стрельбу по чудовищу. Арбалеты, установленные на палубном ограждении, выпустили три тяжелые стрелы – длинные, в рост Клэя. Первая перелетела через реку. Вторая пронзила какого-то бедолагу на трибуне. Третья пробила бок чудовища. Химера бестолково захлопала крыльями, будто летучая мышь, бьющаяся в оконное стекло, и увильнула еще от одной стрелы. На фрегате бросились перезаряжать арбалеты.
На палубу обрушился поток жидкого пламени. Корабль накренился вперед, из носового двигателя повалили клубы пара. Арбалетчики оставили посты, кинулись тушить пожар. Химера заложила крутой вираж и снова залила корабль струей огня. Клэй понял, что фрегат обречен: он упадет на «Макситон» и передавит зрителей на трибунах.
У Клэя мелькнула мысль, видят ли все это Динантра с Листопадом. «Если она не дура, то уже на полпути домой», – решил он. Горгона хотела показать горожанам нечто примечательное, то, что надолго запомнится. Похоже, она добилась своего.
Глядеть на ложу Клэй не стал, потому что не мог отвести глаз от трагедии в небесах. Химера приблизилась к падающему фрегату, драконья голова приготовилась извергнуть очередную струю огня. Ганелон возился с чем-то на спине чудовища – наверное, выламывал еще один шип. Внезапно это нечто высвободилось, брызнула кровь.
Из шеи дракона вырвалось пламя.
«Это же мой меч, – сообразил Клэй. – Ганелон его выдернул, и теперь огонь…»
Не веря своим глазам, Клэй смотрел, как Ганелон перепрыгивает с драконьей на львиную шею, одной рукой цепляется за гриву, а другой несколько раз пронзает мечом львиное горло. Драконья голова безвольно обмякла, рана в шее словно бы лопнула, и через миг вся голова взорвалась, разбрызгивая фонтаны крови и пламени.
Человек и чудовище рухнули на «Макситон», врезавшись в самый верхний ярус, и кубарем покатились вниз по пологим трибунам, будто шаровой таран из окровавленных шкур и чешуи. Поднялась суматоха. Зрители в верхних рядах порскнули в разные стороны, расчищая дорогу, и почти всем удалось убраться вовремя. Зрители самого нижнего яруса пока не подозревали о грозящей им опасности. Клэй взглядом проложил дальнейший разрушительный путь химеры и лишь тогда заметил, что герцог и Динантра все еще сидят в ложе.
Клэй шепотом воззвал к тому из грандуальских богов, кто дарует случайную смерть под тушей дохлой химеры, сброшенной с небес: «Ради всего святого, хоть раз сделай так, чтобы…»
Листопад резко обернулся и увидел, что Клэй смотрит на него. Длинные белые уши встали торчком, как будто друин услышал шепот и наконец-то сообразил, что происходит. Внезапно Листопад пригнулся, а Динантра, увенчанная шипящими змеями, встала. Химера смела шелковый балдахин, раздавив в лепешку и горгону, и всю ее свиту полуголых рабов, соскользнула на арену и остановилась.
К Клэю вернулась способность двигаться. Он перекатился на живот, поднялся на четвереньки.
Муг, стряхивая пыль со своего нового одеяния, посмотрел на Клэя и спросил:
– Ты как?
– По-моему…
Внезапно послышалось громыхание горной лавины. Арену тряхнуло, Клэй снова растянулся на песке и повернулся на бок, глядя в небо. Что произошло: на «Макситон» упал фрегат или обрушились верхние ярусы? Когда пыль немного рассеялась, стало видно, что громоздкая каравелла врезалась в северо-западную башню, удерживающую одну из четырех цепей.
Башня рухнула. «Макситон» дернулся, цепи натянулись до предела. Цепь, прикрепленная к юго-западной башне, не выдержав напряжения, сорвалась, осыпав все вокруг обломками камня и известковой пылью. Да, день явно не задался, подумал Клэй.
Арена поплыла по реке. Течение несло ее на восток. Толстые цепи обвисли. Две оставшиеся башни неумолимо приближались. Сумятица в «Макситоне» усиливалась. Перепуганные зрители с криками бросились к выходам, но бежать было некуда, поскольку хлипкие мостки, переброшенные на оба берега, рухнули, как только арена сдвинулась с места.
Клэй с трудом встал. Колени дрожали. Он покачнулся и едва не упал. Муг помогал Гэбриелю сесть. Матрик, приподнявшись на локте, недоуменно моргал, будто только что очнулся ото сна на поле боя.
Ганелон пропал из виду. Клэй решил было, что он разбился при падении, но тут крыло химеры задергалось. Клэй потянулся к мечу на поясе, но вовремя вспомнил, что меча нет. Он вопросительно посмотрел на Муга. Волшебник озабоченно постукивал по доспехам Гэбриеля и спрашивал, где болит. Матрик тоже заметил движение чудовища, но на помощь не спешил, а выставил окровавленную руку и заорал, перекрывая шум:
– Разберись там!
Клэй сглотнул, повернулся, прикрылся щитом до подбородка и осторожно сделал шаг вперед. На третьем шаге труп химеры снова шевельнулся, из-под него выкатился Ганелон, жадно глотая воздух и давясь пылью.
Клэй перевел дух, но облегчение продолжалось недолго. «Макситон» уже выбрал всю длину цепей. Северная башня не устояла сразу. Цепь лопнула, хлестнула по небу. Южная башня чудом выдержала первый рывок. «Макситон» медленно повернул к южному берегу, но в конце концов стащил башню в реку и поволок за собой. Земля затряслась. Клэй представил, что происходит на берегу: причалы и пристани ломаются, как пальцы, лодки переворачиваются, а огромная чаша из дерева и камня с тридцатью тысячами человек на борту несется вниз по реке.
– Ты как? – спросил Клэй, подходя к Ганелону.
– Все в порядке, – отмахнулся южанин. – Где мой топор?
– А вон туда упал, – ответил Клэй и, не успев показать, куда именно, заметил, что кто-то стоит посреди обломков главной ложи.
Листопад был осыпан пылью и забрызган кровью. Волосы растрепались, уши торчали в разные стороны, что придавало ему устрашающий вид. Вдобавок друин скалил острые зубы и, глядя на Клэя, выхватил длинный тонкий меч из вторых ножен. Высвобожденный клинок зазвенел долгим, протяжным эхом далеких колоколов. Листопад наискось полоснул мечом по воздуху и, перехватив рукоять обеими руками, приготовился к нападению.
На песок арены между Клэем и друином упала огромная тень.
Клэй взглянул в небо. На арену стремительно опускался летучий корабль. Клэй, решив, что корабль падает, хотел было криком предупредить Гэба и Муга, но волшебник радостно замахал руками.
Клэй оглянулся. Увы, Листопад уже исчез в вихрящихся клубах пыли.
Летучий корабль замедлил ход, пытаясь опуститься на поверхность, качавшуюся, как палуба в шторм. На борту небольшого одномачтового суденышка с единственным двигателем на корме красовалась надпись «Былая слава». Клэю ни о чем не говорило это название, но потом он увидел людей на палубе.
– «Авангард», – выдохнул он тихо, как молитву, на которую боги уже откликнулись.

Глава 24
Ночной полет

Охренеть! «Сага», ну вы даете! Пусть у меня тролльи яйца отрастут, все равно не поверю. Тиамакс, нет, ты только глянь!
– Гляжу, всеми шестью глазами, – ответил Тиамакс.
– Ни фига ж себе… – Баррет откинулся на спинку стула, вытянул длинные ноги.
Лидер «Авангарда» был ростом с Ганелона и так же кряжист, как сам Клэй. В копне волос и в бороде серебрилась седина, но руки по-прежнему бугрились мускулами. В общем, он был так же бодр и полон сил, как и в прошлую встречу с Клэем.
Наемники «Авангарда» нашли летучий корабль в одном из болот Жути. Плоскодонное судно было небольшим, зато со всеми удобствами. Парус пологом нависал над палубой. По его металлическим распоркам то и дело пробегали голубоватые нити электрических разрядов, но, поскольку это никого не тревожило, Клэй не стал оглашать своих опасений. У планшира стояли мягкие диваны, а на корме располагался бар с полным набором напитков. Свечи в склянках мутного стекла заливали палубу мягким сиянием.
Баррет покачал косматой головой:
– Святая Четверица, а я-то думал, что скорее увижу, как по улицам Ардбурга ведут совомедведов, чем вас пятерых всех вместе.
– Ха, может, совомедведов еще и поведут, – пробормотал Муг.
Баррет широко улыбнулся Клэю:
– Сколько мы с тобой не виделись, Пузочес?
– Ну…
– Лет десять? Двенадцать? Помнится, мы шли на запад, захотели промочить горло и заглянули в гадюшник, который в Ковердейле типа кабак. Как он там называется – «Королевская голова»?
– Точно, – сказал Клэй, не сдержав печальной улыбки.
– С тобой еще девчонка была – такая красавица! Сисястая, как Весенняя дева.
– Джинни, жена моя, – ответил Клэй.
Баррет присвистнул:
– Ну ты молодец! Не прозевал. На такой сисястой я бы и сам женился… – Он умолк, глядя на алое зарево заката, будто сказал нечто глубокомысленное и теперь обдумывал мудрость, заключенную в своих словах.
Бард «Авангарда» Эдвик, развалившись у штурвала, изредка поглядывал на пару рулевых шаров из полированного оникса и негромко бренчал на мандолине. Клэй не переставал удивляться тому, что старик был в «Авангарде» со дня основания банды, – в «Саге» барды долго не задерживались, и за десять лет их сменилось без счета.
В остальном банда почти не изменилась. Баррет как был, так и остался грубоватым, но дружелюбным здоровяком. Аша – сильная, невозмутимая и весьма опасная красавица – по-прежнему брила виски и заплетала волосы в длинную косу, только теперь красила ее в радикальный фиолетовый цвет, о существовании которого Клэй раньше не подозревал. Тиамакс-арахнид выглядел таким же устрашающе чуждым созданием, только жесткие щетинки у рта поседели, одно жвало утратило нижнюю половину, а два из восьми ячеистых глаз закрывали перекрестные повязки.
Еще одного члена банды, Кабана, сменил его старший сын, который унаследовал от отца невероятную толщину, застенчивость и забавное прозвище Подсвинок. Несмотря на прохладный ветерок, парень обливался потом, что не мешало ему поглощать медовые коврижки с такой жадностью, будто его весь день не кормили (в чем Клэй очень сомневался).
– Я так рад с вами познакомиться, – торопливо жуя, заявил Подсвинок. – Папаша всегда о вас говорил, и Баррет вот тоже. Мол, вы – самая лучшая банда на свете. Ну, кроме «Авангарда».
– Вообще-то, мы уже не банда, – сказал Клэй.
– А так с виду и не скажешь. Вы сегодня отличились на арене, – заметил Тиамакс из-за барной стойки, где смешивал для всех коктейли; в каждой руке он держал стакан, бутылку или ступку с пестиком. – Как-то раз в Жути мы тоже столкнулись с химерой.
– И как, убили? – спросил Ганелон, растянувшийся на диване.
Прозвучали быстрые щелчки – Тиамакс рассмеялся:
– Убили? Нет, что ты!
– Мы задали драпака, – сказала Аша, сидевшая на стуле рядом с Матриком; как и Ганелон, она родилась на юге, и голос ее звучал медленно и протяжно. – Помнится, тогда наш яйцеклад всех обогнал.
Тиамакс снова защелкал, на этот раз с явной укоризной, хотя Клэй не очень понимал, чем и как отличаются щелчки.
– Эй, попрошу без оскорблений, Аша. Лучше скажи, почему ты до сих пор со мной не переспала? Боишься яйцо выродить? Между прочим, это легче, чем вытолкнуть на свет ребенка, – во всяком случае, знающие люди так говорят. Никто за тебя не цепляется руками-ногами, никто не пихает, а просто – плюх! И вот тебе очаровательное яичко.
– Я с тобой спать не собираюсь, потому что ты – букашка.
– Пусть букашка, зато с шестью руками. Ты подумай хорошенько. – Тиамакс открыл блестящий коктейльный шейкер и налил Матрику чего-то вишневого.
Матрик благодарно улыбнулся. Тиамакс дал ему обезболивающего, и сейчас изжеванная химерой рука покоилась на перевязи.
– Вы очень вовремя появились, – сказал Матрик. – А то там какая-то хрень началась.
По мнению Клэя, слово «хрень» весьма расплывчато описывало случившееся. «Макситон» разбился в щепки об арку ворот восточного шлюза, и перепуганные зрители полетели в воду, как пчелы из расколоченного улья.
Баррет, до этого развалившийся на диване, сел, расставил ноги и, посерьезнев, обратился к Клэю:
– Слушай, а это ваше дельце в Кастии… Через Жуть туда добираться несколько месяцев, и даже если вы не сгинете, то… – Он развел руками и покосился на Гэбриеля, который сидел с отсутствующим видом и молчал. – Ну, предположим, вы все-таки уцелеете. А потом что? Одной банде там не справиться.
Клэй пожал плечами – а что еще оставалось делать? От Гэбриеля сейчас мало толку, а значит, объяснять причины воссоединения «Саги» придется ему, Клэю.
– Ну и что? – сказал он.
Аша со стуком опустила кружку на барную стойку:
– Когда Кастийская республика обратилась за помощью к наемникам, мы тоже туда собирались. Ну, почти. Конечно, Баррет прямо загорелся, да и Подсвинок, даром что еще сопливый, а туда же. Даже Эдвик не стал возражать, – фыркнула она. – По-моему, старый хрен уже почти сочинил нашу поминальную песнь.
– Тебе понравится, – полуобернувшись, заметил бард.
– Так вот, раз в кои-то веки мы с яйцекладом рассудили одинаково. Нам сразу стало ясно, что дело дрянь. А тут подвернулся заказ от какого-то храма в Беконшире – у них то ли горгульи пошаливали, то ли еще какая фигня. В общем, мы никуда не пошли, и хвала всем богам, что остались, иначе бы… – Аша покосилась на Гэбриеля. – Иначе бы нас здесь не было.
– Значит, вы нас не подбросите до Кастии? – криво улыбнулся Матрик.
Баррет вздохнул:
– Нет, уж простите. Я бы с радостью, но у меня семья, сыновья только-только подросли, да и Авери рассердится. Она уже который год талдычит, что, мол, пора мне бросать это занятие. А лететь над Жутью так же опасно, как идти через лес пешком. Там грозы, искровирмы…
– Чумные ястребы, – добавил Тиамакс.
– Мантикоры, – сказала Аша.
– Ламии и акриды-кровососы, – продолжил Баррет.
– Виверны, – неосмотрительно напомнил Матрик.
– Ага, и виверны повсюду, – кивнул Баррет. – А еще такие чудища, которые на вид и на слух – ну чисто драконы… как они там называются? – шутливо осведомился он.
– Так и называются – драконы, – фыркнула Аша.
– Спасибо за подсказку. – Баррет тяжело вздохнул и взъерошил косматую шевелюру. – Нет, простите, ребята. Правда, простите. Заигрывать с Морозной Матерью может всякий, но только конченый дурак ей в рот засунет свой елдак.
– Ха, складно сказано, – заметил Эдвик, настраивая мандолину. – Не возражаешь, если я это позаимствую для новой песни?
– Всегда пожалуйста, – ответил Баррет.
– Жаль, что вы торопитесь, – сказал Тиамакс, почесывая глаз под кожаной повязкой. – Через месяц начнется Праздник Брани, туда приедут банды со всего Грандуаля, соберется целая армия молодых, здоровых наемников, и все жаждут славы.
– Ну, Праздник Брани уже не тот, что раньше, – возразила Аша. – Раньше в Каладаре собирались только настоящие бойцы, а теперь любой прыщавый молокосос раздобудет меч и воображает, что стал наемником. Только и думают, как бы бабла срубить и бабу снять.
– Это точно! – согласился Тиамакс и приветственно поднял сразу четыре стакана.
Хоть Клэй и считал, что в жизни наемника хорошего мало, на Празднике Брани всегда – во всяком случае, раньше – было весело. Сам Клэй трижды побывал в Каладаре, где три дня не происходило ничего, кроме буйных пьянок, гулянок и драк, ну и парочки оргий в придачу. Даже поговорку придумали: «Что происходит в Каладаре, остается в…»
– Между прочим, я не шучу, – не унималась Аша. – Раньше жизнь была полна опасностей, а все мы старались сделать ее лучше. Ну, почти все.
– И нам это удалось, – сказал Муг, который, как ни странно, весь вечер молчал.
Матрик осушил свою кружку:
– Еще как удалось.
Ганелон закрыл глаза, заложил руки за голову, потянулся и лениво произнес:
– А по-моему, ничего не изменилось.
После этого умолкли все. Солнце закатилось, лететь в темноте было опасно, но Эдвик заверил, что еще чуть-чуть протянет. Подсвинок слопал все коврижки и отправился к бару за пивом. Аша уступила ему место, а сама села рядом с Гэбриелем и положила руку ему на плечо. Гэб вздрогнул, и тогда Аша заговорила с ним ласково и неторопливо, как конюх с пугливой лошадью.
– Подсвинок, а расскажи мне про отца, – попросил Муг.
Парень шумно хлебнул пива и уточнил:
– В смысле, как он умер?
– Да. Ты уж прости, но…
– А что там рассказывать? Черногниль… – отозвался Подсвинок.
Волшебник закрыл глаза и кивнул, будто догадывался о таком ответе:
– Вот же ж хрень.
– Мы даже не думали, что он так долго продержится, – сказал Подсвинок. – А он здоровый был, ну, ты знаешь. И сильный. Очень сильный. А потом… Черногниль ему отъела пальцы на руках и на ногах. Он не мог ходить, мы его кормили с ложки. А как все пальцы отвалились, мы решили, что есть надежда… – Он умолк, задумчиво крутя кружку на стойке. – Только черногниль снова появилась у него на руке и на лице тоже. Нос и уши вроде как отсохли… А сам он ослабел, даже говорить не мог, только временами нес какую-то околесицу. Ему очень страшно было… Он…
– Да знаю я, знаю! – воскликнул Муг и тут же сообразил, что это прозвучало слишком резко. – Прости, – сказал он, коснувшись руки Подсвинка. – Я… я тоже знаю, как умирают от черногнили. Тяжело, когда ничем не можешь помочь – ни вылечить, ни избавить от мук. От таких адских мук… – Волшебник осекся, поглядел вдаль, притворился, будто чешет в затылке, и украдкой смахнул слезу рукавом. – А человек страдает…
– Но не в одиночестве, – сказал Клэй.
Муг взглянул на него, и Клэй впервые за все годы, проведенные вместе, заметил отчаянный, жуткий страх в глазах волшебника.
– Не в одиночестве, – повторил Клэй, не зная, что еще сказать.
Во взгляде Муга плескался ужас. Прикусив губу, волшебник закрыл глаза, но по щекам поползли предательские слезы.
Тишина на палубе стала невыносимой. Тиамакс замер, так и не смешав Матрику еще один коктейль. Баррет привстал с дивана, озабоченно переглянулся с Ашей, и даже Ганелон повернул голову – в свете лампы сверкнули зеленые глаза.
– Не… – Матрик обвел всех недоуменным взглядом. – Вы о чем? Кто не в одиночестве? Что это значит?
Подсвинок медленно протянул пухлую руку, коснулся колена волшебника и еле слышно, почти шепотом, произнес:
– Где?
Клэй не сводил глаз с Матрика. Лицо бывшего короля окаменело. Матрик с Мугом были такими же закадычными друзьями, как Клэй с Гэбриелем, которые знали друг друга гораздо дольше. Матрика и Муга связывало некое родство душ, неуемная (и зачастую опрометчивая) жизнерадостность даже тогда, когда дела шли худо. Клэя с Гэбриелем огорчило известие о болезни Муга, но для Матрика эта новость стала бы огромным потрясением, поэтому волшебник и не хотел признаваться другу.
– Где что? – спросил Матрик стылым, как зимняя река, голосом.
«Он догадался, – подумал Клэй. – Он все понял. Он просто не хочет в это верить».
Муг тяжело вздохнул, открыл глаза и попытался улыбнуться, но улыбка исчезла, едва он раскрыл рот.
– На ноге, – прошептал он. – На пальцах ноги.
Наступившая тишина была зловещей, будто перед неминуемым падением подрубленного дерева.
Матрик сорвался с табурета, схватил Муга за шиворот и прижал к борту:
– Что у тебя на ноге? Черногниль?! Проклятие Отступника? У тебя на ноге?!
– Ы-ых, – прохрипел волшебник.
– И когда ты собирался мне об этом сказать, а?!
– К-х-хы, – выдохнул Муг.
– И какого хрена ты здесь? – От ярости, горя и отчаяния Матрик сорвался на крик. – Ты должен сидеть в своей долбаной башне и круглые сутки придумывать, как эту дрянь вылечить.
– Она не лечится, – пискнул Муг.
– А ты вылечи! – заорал Матрик. – Слышишь, говнюк безмозглый?! Ты же волшебник! Наколдуй нужную хрень!
Он бессильно упал на колени и потащил за собой Муга. Волшебник на миг оцепенел, а потом обнял голову Матрика, поддерживая друга, которого сотрясали душераздирающие горькие рыдания.

Корабль пошел на посадку близ тусклых огоньков какого-то поселка. Баррет утверждал, что это Холмстон, а Матрик, который с удвоенным старанием напивался до беспамятства, настаивал, что это Бредмур.
– Между прочим, я – король, – бормотал он. – Я эти места знаю как свои пять… ну или сколько их там у меня… Эй, у меня стакан опять пустой.
– Сам нальешь, – лениво отозвался Тиамакс с дивана.
Матрик полез за барную стойку, а Клэй укоризненно покачал головой:
– Ну вот, теперь его не остановишь.
Подсвинок радостно хрюкнул. Он где-то раздобыл яблоко и теперь смачно им хрумкал.
– А давайте сыграем в классную игру, – предложил он. – Каждый по очереди называет первую убитую им тварь. Вот, я первым начну. В Пятипрестолье на меня напал бес-мусорник, и я его убил.
Клэй вжался в диван и отхлебнул пива. Игра ему заведомо не нравилась.
– Мусорники боятся даже крыс, – усмехнулась Аша. – Они не нападают на людей.
Подсвинок смущенно потупился:
– Ну, там кто-то выбросил целый мешок апельсинов…
Аша еще не отсмеялась, но тут Муг сказал:
– Мне было одиннадцать, когда сдох мой любимый пес, и я решил его воскресить.
– Ну-ну, – сказал Баррет.
– Дурь, конечно. В общем, я зажег свечи, начертал руны, вроде бы все сделал как полагается… только воскрес не Сэр Пуфик, а… Б-р-р-р!
– Гм, не знаю, что пугает больше, – сказал Эдвик, поудобнее устраиваясь в кресле у штурвала, – то, что ты в детстве увлекался некромантией, или то, что назвал пса Сэром Пуфиком.
Тиамакс радостно защелкал:
– А я убил… ну, какую-то и вовсе неведомую тварь, с виду как помесь огромной ящерицы и лягушки, только с шипами и огненным языком.
– Фу, мерзость! – сказал Матрик. – А я убил гноллского шамана.
– Гноллы – это которые с конскими головами? – спросил Подсвинок.
– Нет, с конскими головами – это ишилы, – пояснила Аша. – Гноллы похожи на двуногих шакалов.
– Этот стервец колдовством лишил меня зрения и думал, что со мной разделался, – продолжил Матрик. – Я споткнулся и упал, а он как захохочет… С таким смехом его кто угодно нашел бы, даже слепой.
– Я убил гарпию, – сказал Баррет. – Она утащила на гору мою младшую сестренку, а я вскарабкался следом, скрутил гарпии шею и раскурочил гнездо. Потом целую неделю всю семью кормил омлетом из гарпиевых яиц. А ты кого укокошил, Ганелон? Наверняка какого-нибудь злобного монстра.
– Работорговцев, – помотав головой, ответил южанин и больше ничего не стал объяснять.
– А я убила паука, – ухмыльнувшись, сказала Аша. – Здоровенного. Ох, и мерзкая же тварь!
Тиамакс с притворным удивлением щелкнул жвалами:
– Ах вот оно что! Мой отец как однажды ушел за молоком, так и пропал. А я всю жизнь считал себя плохим сыном.
Аша хохотнула и повернулась к Клэю:
– А ты чем отличился, Пузочес? Погоди, я сама угадаю: какой-то недотепа пролил пиво тебе на сапог – и ты вырезал всю его семью, прямо у него на глазах.
Клэй набрал в грудь побольше воздуха, готовясь признаться, что его первой жертвой стал родной отец, но Гэбриель (единственный из всех, кто это знал) наконец-то нарушил молчание и избавил приятеля от долгих объяснений.
– Так куда мы с вами полетим? – спросил Гэб Баррета.
Лидер «Авангарда», кашлянув, обменялся многозначительными взглядами с Ашей и Тиамаксом.
– В Камнешарскую крепость, – наконец ответил он. – Не то чтобы очень хотелось так далеко соваться, но, так уж и быть, ради друзей можно и на смерть пойти, а кто уж там нас убьет – искровирм, виверна или еще какая-то хрень, – нам без разницы.
«Вот оно как, по-честному, – подумал Клэй. – Мы и так у их в долгу – они нас подобрали в „Макситоне“, можно сказать, спасли нам жизнь». От Пятипрестолья до границы Жути – неделя пути, если верхом, а «Былая слава» доставит их туда уже завтра. Конечно, хотелось бы дальше, но еще недавно и на это надежды не было.
Гэбриель смахнул челку с глаз и предложил:
– А давайте лучше в Контов.
Баррет наморщил лоб:
– Не вопрос. Вы там хотите набрать припасов в дорогу?
– Типа того, – ответил Гэбриель. – Ну и мне еще надо в одно место сходить. За мечом.

Глава 25
Сокровища, нужные и не очень

Пятеро бок о бок поднимаются по восточному склону холма к вершине, где стоит роскошный особняк Келлорека. Под лучами утреннего солнца их длинные тени летят впереди, будто громадные жуткие призраки, точнее – как потом расскажут охранники, следящие за их приближением, – будто зловещие предвестники грядущей беды, будто цепкие пальцы, готовые сомкнуться в кулак.
Среди них король-изгой, который, не расстегивая штанов, умудрился обзавестись пятью отпрысками; тот, кого время одарило огромной мудростью и еще более огромным брюхом; тот, кто полон безрассудной отваги и томим неутолимой жаждой.
Плечом к плечу с королем идет чародей, великий мастер слова, рьяный борец с черногнилью, рассеянный председатель общества пиротехнических наук Охфордского университета и единственный в мире человек, сохранивший веру в совомедведов после своего восьмого дня рождения.
Вот шествует прирожденный воин, дитя насилия и нищеты; тот, кому судьбой назначено разрывать оковы, карать правителей и доказывать, что силам добра приходится иногда обращаться за помощью к закоренелым негодяям. В нем обитает древняя душа, но ему суждено умереть молодым.
Рядом с ними тяжело ступает молчун, кроткий великан, тот, кто в битвах предпочитает щит; он могуч и кряжист, как дерево, пережившее бессчетные эпохи, он надежен, как путеводная звезда, что всегда указывает на север и сияет ярче всего в самую непроглядную ночь.
Этих четверых ведет наш герой, тот, кто похож на свечу, сгоревшую до огарка, или на некогда острый клинок, затупившийся в боях. Но сейчас шаги его тверды, во взгляде сверкает сталь. Кто посмеет встать у него на пути? Он готов на убийство, чтобы защитить свое самое дорогое. Ради этого он и сам готов умереть.
– Позови-ка хозяина, – говорит один охранник другому. – Судя по всему, разборки не миновать. Глянь, какие грозные.
Они и в самом деле выглядят угрожающе. Грозно. А потом волшебник путается в подоле развевающейся мантии, спотыкается, изрыгает проклятье и падает носом в грязь, сбивая с шага остальных.

В ходе нападения на особняк Келлорека было сломано немало мебели и несколько рук. Муг то и дело швырял в комнаты какие-то странные плоды, похожие на авокадо с торчащими хвостиками фитилей. Плоды взрывались клубами желтого дыма, от которого щипало глаза и першило в горле; дым выкуривал из комнат перепуганных слуг и перетрусивших охранников. Клэй отбил щитом пару ударов, а Ганелон, повернув топор плашмя, с такой силой шлепнул какого-то типа, что тот, пролетев шагов тридцать, пробил стекло в окне. Гэб несся вперед с целеустремленностью отца, разыскивающего в борделе пропавшую дочь.
Келлорек с двумя красотками нежился в бассейне. Обнаженные девицы убежали. Посредник торопливо набросил халат, но получил в нос кулаком в латной рукавице и растянулся на мокрых плитках.
– Подберите его, – сказал Гэб, не останавливаясь.
Ганелон схватил ошалелого посредника за шиворот и поволок за собой.
В бывшем храме, где Келлорек хранил сокровища и всевозможные раритеты, Гэбриель подошел к изваянию Осеннего сына, остановился шагах в сорока от него и протянул руку Мугу. Волшебник, порывшись в бездонной суме, вытащил отрезок просмоленной веревки.
– Это… – начал Клэй.
– Ага, трос-огневик, – подтвердил Муг и вручил Гэбриелю веревку, будто рассерженную гадюку. – Осторожнее.
«Муг ратует за осторожность в обращении с алхимическим арсеналом? – мысленно удивился Клэй. – О боги Грандуаля, мы и впрямь постарели!»
Гэб приблизился к статуе. Огни светильников отражались в его доспехах, и казалось, что, взбегая по ступеням постамента, Гэбриель сам излучает сияние. Он опустился на колени и осторожно обмотал просмоленной веревкой щиколотку статуи.
– Отойдите подальше! – бросил он через плечо и поднес обтрепанные концы веревки друг к другу.
Зашипев, волокна соединились. Веревка заалела расплавленным металлом, затвердела, будто сталь, и начала стягиваться. Нога статуи подломилась, и каменный истукан, рухнув на пол, раскололся на куски. Голова изваяния, которой придали сходство с оркоподобными чертами Келлорека, подкатилась к ногам Ганелона.
Гэбриель легко сбежал по ступенькам, порылся в обломках, вытащил Веленкор из расколовшейся каменной руки и заулыбался, как мальчишка.
Меч был обоюдоострый, длиной почти в рост Гэбриеля. Некогда он принадлежал Веспиану, друинскому архонту, и слыл не только самой священной, но и одной из самых опасных реликвий древней Державы. На серебристо-зеленой поверхности клинка время от времени появлялся то промельк сумеречных небес, то деревья заповедного леса, как если бы сам меч был окном в иную, древнюю эпоху.
Но самой необычной особенностью Веленкора был его запах. Мечи пахнут металлом, смазкой или вообще ничем не пахнут, а от Веленкора веяло легким весенним ветерком, полным ароматов сирени и свежей зелени.
Гэбриель, окруженный клубами пыли, закрыл глаза, еле слышно что-то прошептал, а потом посмотрел на Келлорека:
– А где ножны?
Вместо ответа посредник сплюнул под ноги.
Гэб переглянулся с Ганелоном, и южанин познакомил посредника со своим подбитым сталью сапогом.
– Вон там! – прохрипел Келлорек, указывая в угол зала. – Где-то там, в сундуке. Забирайте проклятые ножны и валите отсюда нахер!
Гэбриель улыбнулся еще шире:
– Ножны я заберу. И мне совсем не хочется и дальше портить тебе настроение, личико или укладку. – Он презрительно поглядел на зализанные волосы посредника. – Только понимаешь, Келл, Жуть – опасное место, поэтому мы у тебя еще кое-чем разживемся. Ты же не станешь возражать?
Келлореку явно хотелось еще раз плюнуть, заорать и придушить Гэбриеля, но Ганелонов сапог ощутимо расширил ограниченное воображение посредника.
– Да берите что угодно, – морщась, ответил он.
Гэбриель по старой дружбе отхлестал Келлорека по щекам, расправил плечи, вздохнул поглубже и оглядел своих приятелей, как человек, очнувшийся от долгого сна.
– Ну что, ребята, пошли наряжаться. Уж если нам предстоит играть в героев, то и выглядеть надо соответственно.
Муг устремился к проломленному книжному шкафу, а Матрик подхватил со стола пару добротных кожаных сапог. Ганелон подошел к витрине, где лежали латные рукавицы и наручи, и разбил стекло кулаком.
С любопытством бродя по залу, Клэй пригляделся к скимитару, который зловещим шепотом окликнул его по имени, потом коснулся молота с рукоятью, отделанной то ли рогом, то ли костью, – и едва не отдернул руку: от молота веяло жутким холодом. Под внушительным шлемом Лиака-арахнида – им недавно хвастался Келлорек – висела Ратная Шкура, багряная кольчуга, которую, по словам посредника, не брали ни меч, ни копье.
«Неуязвимая броня – самое оно», – подумал Клэй и надел кольчугу.
Она оказалась впору, будто для него сработана: на шелковом подбое, чтобы металлические кольца не натирали кожу, со стальными пластинами над и под локтями для большей подвижности и со стальными же наплечниками, переходящими в высокий латный ворот, защищавший горло. Кольчужное полотно ниспадало почти до колен, а перехватывал его гибкий металлический пояс, концы которого словно бы притягивались друг к другу.
– Ух ты, магниты! – сказал Муг, заметив, что Клэй изумленно щелкает пряжкой.
– Магниты?
Волшебник поглядел на Клэя, как учитель, наслаждающийся невежеством ученика, и начал:
– Тут вот какая поразительная штука…
– Да-да, конечно, – пробормотал Клэй и поспешно направился к холодильному молоту, мысленно обозвав его Призраком. В конце концов, негоже бросать хорошую вещь.
Саркофаг, у которого в прошлый раз сцепились Гэб с Келлореком, стоял пустой, со сдвинутой тяжелой крышкой. «Ну вот, еще какая-то мерзость на свет выбралась», – мимоходом подумал Клэй.
Приятели не теряли времени даром. Ганелон обзавелся не только сверкающими латными рукавицами, но и черным доспехом из драконьей чешуи, а у Матрика на боку висел корявый рог.
– Глянь-ка, что я нашел! – похвастался Матрик Клэю и дунул в рог.
Никакого звука не последовало, зато из раструба вылетело жужжащее облачко насекомых.
Клэй согнал со лба осу:
– Он плюется пчелами, что ли?
– Ага, – кивнул Матрик. – Здорово же, правда?!
Поразмыслив, Клэй с отвращением помотал головой:
– Не-а.
– А у меня лучше! – Муг восторженно бросился к друзьям, на бегу задел манекен в доспехах и начал было перед ним извиняться, но вовремя спохватился.
На Муге была нелепая шляпа – широкополая и остроконечная, как у чародеев в сказках; по своей воле ни один уважающий себя волшебник не надел бы такой дурацкий головной убор.
– Не лучше, а дурацкее, – фыркнул Матрик.
– Такого слова нет, – возразил Муг. – А теперь полюбуйтесь! – Он снял шляпу и по локоть сунул в нее руку. – Она заколдованная, как моя сума, только иначе. В нее не складывают вещи, а, наоборот, вынимают… И не просто… Вот, сами поглядите. – Волшебник извлек из шляпы курицу, зажаренную до аппетитной золотистой корочки.
У ошеломленного Клэя от одного запаха потекли слюнки.
– Как же это…
Муг швырнул курицу друзьям. Матрик метнулся за ней, здоровой рукой прижал к груди:
– Ни фига себе…
Волшебник снова полез в шляпу, вытащил еще одну жареную курицу и бросил ее Клэю. Следующая курица предназначалась Ганелону, но южанин брезгливо отступил и с отвращением уставился на упавшую под ноги тушку.
– Курица из шляпы… – пробормотал он.
– Пальчики оближешь, – заверил его волшебник. – Между прочим, там еще много всяких вкусняшек.
Вслед за жареными курами из шляпы появились буханки хлеба, початки кукурузы, спелые помидоры и пироги с фруктовой начинкой, покрытые сладкой глазурью.
Матрик, набрав снедь в охапку, сказал Клэю:
– Да, это гораздо лучше рога, который плюется пчелами.
Клэй пожал плечами: мол, тут и говорить нечего.

Глава 26
Неприметный ревенант

Друзья уже покидали особняк (Ганелону пришлось пинками гнать упирающегося Келлорека к выходу), когда в дверях спальни возникла Валерия и негромко окликнула Гэбриеля. Тот задергался, будто рыба на крючке, и обернулся. Уверенность, вернувшаяся к Гэбу вместе с Веленкором, исчезла без следа, и Клэй увидел, как друг снова превращается в трусливого, забитого пса, который, поджав хвост, бежит на зов хозяина.
– Валерия, – хрипло произнес Гэбриель.
Она робко шагнула ему навстречу – бледная, изможденная, с темными кругами под глазами, встрепанная, в белой ночнушке, будто только что проснулась. На обнаженных руках алели воспаленные шрамы.
– Прости, я… я лечусь от пагубного пристрастия… много сплю, – пролепетала она, недоуменно оглядывая опустевший дом. – Что происходит? Ты зачем пришел?
Гэбриель молча накрыл ладонью богато изукрашенную рукоять Веленкора.
Валерия укоризненно поглядела на него и с горечью произнесла:
– Хм, понятно. Знаешь, Келл всегда говорил, что, если тебе придется делать выбор между мной и мечом, ты выберешь Веленкор. Наверное, он был прав.
«А то», – подумал Клэй, но благоразумно смолчал.
Гэбриель ничего не ответил, да Валерия и не ждала ответа. Она обвела всех усталыми глазами, чуть задержала взор на Ганелоне и лишь потом посмотрела на Клэя:
– Вы уже приходили… Я помню… – Внезапно лицо Валерии исказилось от предчувствия беды, взгляд потемнел. – Ох, так ведь Роза… Что с ней…
– Она жива. В Кастии, – сказал Гэбриель и, будто притянутый за крючок, впившийся в самое сердце, сделал шаг к Валерии.
– Кастия, – безучастно произнесла она, а потом с ужасом повторила: – Кастия…
Гэбриель невольно сделал еще шаг ей навстречу.
– Я отыщу ее, – пообещал он. – Отыщу. И приведу домой.
Келлорек издевательски хмыкнул. Ганелон наотмашь хлестнул его новообретенной латной рукавицей, а Валерия злобно сверкнула глазами, готовая не то заорать, не то разрыдаться.
– Хорошо, – наконец выдавила она, заламывая руки. – Приведи ее домой. Умоляю, Гэбриель, приведи нашу малютку домой.
Дрожащими пальцами она коснулась щеки Гэбриеля. Он вздрогнул, будто его обожгли каленым железом, но не отшатнулся.
Клэй не мог даже вообразить такого разлада между ним самим и Джинни. Некогда Гэб и Валерия были неразлучны и несказанно счастливы – не только влюбленные, но и самые лучшие друзья. А сейчас они казались чужими, совершенно посторонними людьми, которые, как кошка с собакой, не знают, как себя держать друг с другом.
– Нам пора, – сказал Гэбриель. – Келла мы возьмем с собой, чтобы он нам здесь не пакостил. Отпустим через день-другой, как дойдем до южной окраины Жути.
Валерия недоуменно посмотрела на него:
– До окраины Жути? Вы что, собрались в Кастию пешком? У нас же есть летучий корабль…
– Ах ты, сука! – завопил Келлорек. – Заткни свой поганый рот!
Матрик отвесил ему такую оплеуху, что посредник отлетел на пару шагов и растянулся на полу.
– Сам заткни свой поганый рот! – сказал Матрик и добавил: – Сука.
Гэбриель, взяв бывшую жену за руку, спросил:
– Валерия, какой еще летучий корабль?
– Его нашли в подземелье, когда перестраивали особняк, – объяснила она. – На южном склоне есть ручей. И пещера. Там корабль и стоит. Вот на нем и полетите.
– Вот на нем и полетим, – повторил Гэбриель и засиял от радости, как пергамент, озаренный пламенем свечи.

Они отыскали ручей, вытекавший из пещеры. У входа переминались охранники, но приятели быстро освободили их от тяжкой необходимости нести службу, временно лишив сознания. В просторной пещере действительно стоял огромный корабль, служивший не столько средством передвижения, сколько борделем.
Размерами он почти не уступал галеону султаны, который Клэй видел в Линдмуре и в Пятипрестолье; три косых ребристых паруса защищали от солнца и дождя деревянную палубу, покрытую темным лаком, на перилах ограждения серебристо переливались пластинки лунного камня. Под бушпритом простирала к небу руки сирена из чистого золота; обнаженная грудь сверкала в закатных лучах солнца.
На носу корабля замысловатой вязью было выведено «Срамной престол».
Корабельный камбуз не уступал дворцовой кухне, обеденная зала, равно как и несколько умывален, блистала чрезмерной роскошью, а опочивальни – целых восемь – были обставлены с кричащей пышностью, которая удовлетворила бы даже самую избалованную и капризную принцессу.
Все эти помещения меркли перед опочивальней на корме, явно предназначавшейся для посредника, – здесь к аляповатому безвкусному убранству прибавились еще и скабрезные картины, весьма наглядно изображавшие постельные утехи самого низкого пошиба. Наихудшим образчиком этой, с позволения сказать, живописи было полотно, на котором голый Келлорек и гривастая кентаврица увлеченно играли в лошадки. Под алым шелковым балдахином стояло ложе, на котором, судя по всему, недавно кто-то спал: простыня отсутствовала. Клэй брезгливо поморщился, представив, какие мерзости происходили в этой опочивальне.
Кают-компания на носу корабля была уставлена мягкими диванами и игральными столами; там же располагался и бар с запасами выпивки, намного превосходившими те, что имелись на «Былой славе». У барной стойки, неспешно потягивая красное вино, сидел зомби и настраивал какой-то загадочный инструмент.
– Ой как неловко вышло… – Ходячий мертвец со вздохом отложил инструмент, похожий на паутину, растянутую на восьмигранной деревянной раме, и встал. – Я не ждал гостей, а то бы, конечно, прибрался, застелил бы кровать и сам под ней спрятался, – добавил он.
– Ты кто такой? – спросил Гэбриель, сомкнув пальцы на рукояти Веленкора.
– Не враг, – ответил зомби; выглядел он жутко, но слова выговаривал четко и уверенно, а его просторное одеяние при ближайшем рассмотрении оказалось простыней с ложа Келлорека. – Я Китагра Дерзновенный, – произнес он с церемонным поклоном (на затылке зияла огромная пробоина), – хотя некоторые предпочитают называть меня Китагра Безумец или Китагра Самоубийца. Странствующий ревенант, бродячий бард, некогда менестрель при дворе экзарха Фираги Тераготского, ныне озабочен трудоустройством. Впрочем, ко мне можно обращаться…
– Кит?!
Зомби заморгал – точнее, удивленно дернул иссохшим веком:
– Аркандий Муг? Это ты, неисправимый шалопай?
Волшебник, оттолкнув Гэбриеля, бросился к зомби и схватил его в охапку:
– Кит, старина, гуль ты этакий! Я думал, ты уж давно на запад подался. Какого хрена ты здесь околачиваешься?
Клэй только сейчас сложил в уме всю головоломку – перед ними был Кит Неубиенный, недавний обитатель саркофага в Келлорековой сокровищнице.
– Я здесь скрываюсь, – объяснил зомби, высвободившись из объятий Муга. – Думы думаю, мечты мечтаю, режусь сам с собой в картишки и сочиняю новые песни. Ну и пью, как фантрийская рыба. А до того долго-предолго томился в темной-претемной темнице, а все по милости вот этого самого борова… – Он бросил презрительный взгляд на связанного Келлорека с кляпом во рту. – Я так понимаю, он вам не друг?
– Уже нет, – ответил Муг.
Серыми пальцами зомби поскреб торчащее ребро:
– Рад слышать. Сам-то ты как? Отыскал чудо-зелье?
Муг взглянул себе под ноги – или на ногу:
– Чтобы излечить черногниль? Нет. Зато средство, которое я сварганил для тебя, пользуется большим успехом.
– Филактерий, что ли? Ну так еще бы! – удовлетворенно заявил Кит. – Мне твое зелье обеспечило двухнедельный стояк. Контовские шлюхи решили, что я – воскресший Любвеобильный Лукиан. Если честно, я им сам так сказал, да еще и заплатил по-королевски, чтоб поверили. Но ты, дружище, не волнуйся, чудо-зелье обязательно отыщется в запутанном лабиринте твоего разума. Ты, главное, броди по нему, не останавливайся. – Он поглядел на остальных. – Полагаю, вы намерены реквизировать летучий корабль?
– Да, – сказал Гэбриель.
– Что ж, в таком случае, господа, я сейчас допью вино, возьму свои пожитки и уберусь отсюда восвояси.
– Вот еще, глупости! – замахал руками Муг. – Пойдем с нами! Нам бард не помешает.
Клэй усмехнулся, – забавно, что после стольких лет у «Саги» наконец-то будет бард, который мертв изначально.
– С вами? – заинтересованно спросил Кит. – А куда вы направляетесь?
– Ну… в Кастию.
– Ах, Кастия! – восторженно воскликнул зомби. – Жемчужина Кастийской республики, сияющая цитадель цивилизации. Лет шестьдесят назад я там пел в хоре, в одном из театров. Великолепный город.
– Уже нет, – сказал Ганелон.
Кит снова дернул веком, но тут, предвосхищая объяснения Муга, Гэбриель произнес:
– Мы зря теряем время. Если зомби хочет, пусть идет с нами. А нам давно пора в Контов, за снаряжением.
– Я готов, – сказал Клэй, которому не терпелось поскорее покинуть отвратительный корабль.
– И я тоже, – добавил Муг. – Мне там надо запастись кое-какими зельями. Кит, ты с нами?
– Пожалуй, и я не прочь размять ноги, – заявил Кит, одарив Гэбриеля жуткой улыбкой. – Кстати, смею заметить, что, строго говоря, я – ревенант, или, если вам так будет угодно, гуль. Но ни в коем разе не зомби.
– Гуль, зомби – а какая разница? – спросил Матрик.
– Весьма существенная. Главное отличие в том, что зомби питаются человечиной.
– А ты чем питаешься?
Кит отпил вина и, подумав, изрек:
– Всем, чем угодно, кроме человечины.

Глава 27
Добыча

Матрик вызвался приглядеть за Келлореком, а остальные отправились на запруженные грязью улицы Контова. Муг и Кит занялись поиском «позарез необходимых вещей», а Гэбриель, несмотря на уверения волшебника, что еды в шляпе-самобранке хватит до самой Крайнии, решил пополнить запасы провизии. Клэй и Ганелон, которым поручили разузнать о положении дел в Кастии, направились в харчевню «Черный ход» в квартале развлечений, надеясь, что там их никто не узнает.
Надежда испарилась, едва они переступили порог «Черного хода». Пока Клэй моргал, всматриваясь в полумрак, чей-то очень знакомый голос завопил:
– Чтоб меня Морозная Матерь вздрючила! Да это ж Клэй Купер!
Из теней возникли два розовых пальца на руке в черной шелковой перчатке. Джайна и ее нелепо одетые разбойницы сидели за длинным столом, уставленным пустыми кувшинами и остатками недавней трапезы.
– Эй, Пузочес, садись к нам! С меня пиво причитается.
«С тебя причитается недельный запас пирогов, дюжина пар носков, груда драгоценностей и два меча», – с грустью подумал Клэй и ответил:
– Ага, причитается.
Ганелон недоуменно посмотрел на него:
– Приятельница твоя, что ли?
– Мы с ней встречались дважды, и оба раза она меня обокрала, – признался Клэй, почесав бороду. – Ну, вроде как приятели.
В зеленых глазах воина мелькнула насмешливая искорка.
Перед друзьями поспешно расступались посетители – наверное, услышав, как Джайна выкрикнула имя Клэя, но скорее из-за того, что Ганелон с громадным топором за спиной выглядел настоящим убийцей. Шелковые Стрелы потеснились на скамье, и, когда Клэй с Ганелоном наконец уселись напротив Джайны, перед каждым уже стояла кружка пива и тарелка с едой.
Нелепый наряд Джайны стал роскошнее прежнего, который Клэй помнил по встрече в лесу к востоку от Брайклифа. Теперь на запястьях разбойницы позванивали браслеты, на пальцах сверкали кольца, а шею обвивал смутно знакомый шелковый шарфик.
– Что, нравится? – спросила Джайна, решив, что недоумевающий взгляд Клэя выражает неподдельное восхищение. – На прошлой неделе я его стибрила у какой-то расфуфыренной фантрийки. Вообще-то, она девка неплохая, хоть с виду и фифа.
Тут Клэй сообразил, откуда ему знаком шарфик:
– А как ее звали? Доши?
Джайна задумчиво потеребила шелк:
– По-моему, Доши. Она еще говорила, что, мол, адмиральская дочка, а как я отобрала у ней шарфик, разразилась бранью не хуже пьяного матроса. – Она дернула подбородком в сторону Ганелона. – А кто это с тобой? Ты никак испугался, что тебя снова девчонки ограбят, и решил обзавестись настоящей охраной?
Клэй помотал головой, заботливо отделил деревянной вилкой горох от горки ямсового пюре – не дело их смешивать – и, прежде чем отправить горох в рот, объяснил:
– Это Ганелон.
Джайна недоверчиво посмотрела на Ганелона и уставилась на Клэя:
– Нет уж, Пузочес, меня не проведешь, хоть я тебе и во внучки гожусь.
– Он правду говорит, – сказал Ганелон.
– А почему ты не… ну, сам знаешь, – с сомнением спросила Джайна.
– Не состарился? – уточнил Клэй.
– Ага.
– Ох, долго рассказывать, – вздохнул Клэй и потянулся к кружке.
– Сначала меня закаменили, – сказал Ганелон, – а потом раскаменили.
– Можно и так, – согласился Клэй.
– Подозрительно все это, вот что я вам скажу, – заявила Джайна. – Хотя, по слухам, Ганелон был темнокожий южанин, светлоглазый, как северянин, и злобный, как мантикора, которая сама себя в зад ужалила. Вроде бы по описанию все сходится.
Ганелон сосредоточенно раздумывал, что лучше: доказывать, что он – это он, или вгрызться в сочную баранью ногу. В конце концов он выбрал ногу. Клэю пришлось продолжать разговор.
– Нам бы разузнать что-нибудь о Кастии. Ты ничего не слыхала?
Джайна презрительно ухмыльнулась:
– А что о ней слыхать? Что ее больше нет? Вы по-прежнему туда путь держите? Неужели собралась вся банда?
– Да, держим. Вот, собрались.
Разбойница с грустной улыбкой покачала головой:
– Ого, это будет эпично. Что ж, выпьем за «Сагу». – Она подняла кружку, подавая пример своим девчонкам. – За вторую лучшую банду на свете.
Раздался смех и одобрительные возгласы. Джайна пристукнула кружкой по столу и жадно выпила все до дна.
Из вежливости Клэй тоже осушил кружку и спросил:
– Вторую лучшую банду? Ты что, поклонница «Клекочущих орлов»?
– Не «Клекочущих», а «Орущих», старпер. Только я не о них, а о наиновейшей лучшей банде на свете – «Леди Джайна и Шелковые Стрелы».
– А это еще что за банда? – спросил Ганелон.
Джайна стукнула себя в грудь:
– Я – Джайна, а девчонки за столом – Шелковые Стрелы. Еще недавно мы были простыми разбойницами, но Клэй Купер вдохновил нас на подвиги.
Клэй чуть не подавился ямсовым пюре:
– Когда это я успел?
– А вот как мы с тобой встретились в первый раз, так ты мне и заронил мысль в голову. Кстати, нам уже предложили работенку: где-то под Ковердейлом бесчинствует стадо кентавров, местные нас попросили утихомирить гадов.
Клэй припомнил рассказ Пипа о кентавре, замеченном у Тасселевой фермы, – ох, кажется, так давно это было, – и отогнал невольную тревогу за дочь: кентавры любили похищать детей и поджаривать их на вертеле. Хотя, если честно, горожане любили преувеличивать воображаемую опасность.
«И думать не смей, – пригрозил себе Клэй. – Там либо стадо оленей, либо и впрямь кентавр, старый и хилый, которого свои же изгнали из табуна. С Талли ничего не случится. И с Джинни тоже. А вот Роза в беде, и ей надо помочь…»
– А после этого мы двинем в Каладар, – продолжала Джайна. – Келл считает, что лучше всего заявить о себе на Празднике Брани. Тогда и с другими бандами можно познакомиться поближе. Он…
– Погоди-ка… Келл, говоришь? – перебил ее Клэй. – Келлорек, что ли? Жирный такой посредник? Живет на холме?
– Ну, он мне тоже не нравится, – раздраженно сказала Джайна. – И вообще, на папашу моего чем-то похож, только побогаче, да и урод редкостный. Но, кроме него, в городе сунуться не к кому, а…
Разбойница (точнее, бывшая разбойница) внезапно умолкла на полуслове и с ужасом уставилась за спину Клэя.
Обернувшись, Клэй увидел двух новых посетителей: наголо обритого монаха в алой безрукавке и… первую красавицу на свете.
«А вот и нет, – промелькнуло у Клэя в голове. – Первая красавица на свете – моя Джинни, а это… эта…»
Незнакомка была высокой, стройной, белокожей и прекрасно сложенной. Грудь ее облегал черный доспех, словно бы поглощавший свет; прочные поножи защищали мускулистые ноги, а сильные руки скрывались в латных рукавицах, напоминавших когтистые соколиные лапы; ворот длинного плаща обрамляли гладкие перья, за спиной была приторочена пара мечей. Прямые волосы незнакомки, иссиня-черные, будто вороново крыло, ниспадали до пояса; лоб прикрывала челка, остриженная ровнехонько над четкими дугами бровей, из-под которых глядели большие темные глаза с длинными ресницами.
«Ладно, так уж и быть, – пронеслось в уме Клэя. – Самая красивая женщина на свете после… после…» Он никак не мог вспомнить, после кого… А, ну как же. После его жены.
Он резко дернулся и едва не упал со скамьи. Джайна схватила его за руку и прошипела:
– Уходи. Уходи немедленно. Лучше с черного хода.
– Это почему еще?
– То есть как это «почему»? – вытаращила глаза Джайна. – Ты что, не знаешь, кто это?
Естественно, Клэй не знал, да и откуда ему было знать? Вот если бы в последние десять лет незнакомка хоть раз пыталась взять приступом северные ворота Ковердейла… но ведь ничего подобного не случалось…
– Наемница? – предположил он.
– Охотница за головами, – поправила его Джайна.
Ганелон с любопытством оглянулся и буркнул:
– Милашка.
– Ну и что? – спросил Клэй.
– А то, что за твою голову положена награда. Забыл, что ли?
– Ну да, только ведь нельзя… – Он хотел было сказать, что по престольным законам за поимку беглеца в пределах города вознаграждение не выплачивается, но вовремя прикусил язык. «Ты же в вольном городе Контове, дурень, – напомнил себе Клэй. – Здесь от престольных законов толку не больше, чем от медяка в выгребной яме».
В наступившей тишине незнакомка провозгласила с порога:
– Я ищу мужчину.
Посетители рванулись к ней из-за столов. К безмерному удивлению Клэя, его ноги попытались сделать то же самое.
«Джинни… Джинни… Джинни», – как заклинание, повторял он, надеясь, что имя жены развеет туман в голове.
– Не абы какого, а чисто конкретного мужчину, – пояснила незнакомка, и вскочившие посетители пристыженно опустились на места. – Его зовут Матрик Черепобой, бывший король Агрии.
Клэй мельком взглянул на Джайну. Разбойница стряхнула с себя чары, наведенные незнакомкой (в этом он ничуть не сомневался) на посетителей «Черного хода», и сейчас одними губами настойчиво шептала что-то Клэю – то ли «шевелись», то ли «живо прочь», он так и не расслышал.
Раз незнакомке потребовался именно Матрик, значит она действовала по приказу Лилит. Однако же королева, отправляя за беглым мужем одну-единственную охотницу, серьезно недооценивала силы «Саги»… точнее, Ганелона. Да, она серьезно недооценивала Ганелона.
Тем временем незнакомка продолжала свою речь:
– Короля похитили его бывшие соратники. Тот, кто сообщит любые сведения о местонахождении Черепобоя или любого из его приятелей, наемников из банды под названием «Сага», получит вознаграждение.
– А какое? – полюбопытствовал кто-то.
Охотница за головами обратила взор на спросившего – светлобородого парня с завитками татуировок на лбу – и медленно двинулась к нему, гулко впечатывая тяжелые сапоги в деревянный пол. Она протянула руку, когтистым черным пальцем взяла парня за подбородок и склонилась к нему, будто для поцелуя. Клэй неожиданно ощутил острый укол ревности.
– Мою вечную признательность, – промурлыкала незнакомка, и парень заскулил, как пес. – А если этого окажется недостаточно, Лилит, королева Агрии, обещала выплатить сто престольных марок тому, кто поможет ей вызволить мужа из рук похитителей. Мои пташки-осведомители сообщают, что Матрика и его приятелей видели здесь, в Контове.
По кабаку пронеслись шепотки, а Джайна снова прошипела Клэю:
– Беги, придурок!
Клэю и самому хотелось незаметно ускользнуть, но они с Ганелоном слишком выделялись на фоне остальных посетителей – украдкой к выходу никак не пробраться.
Охотница за головами направилась к барной стойке, перечисляя на ходу имена:
– Золотой Гэб. Ганелон. Клэй Купер, именуемый также Пузочес…
У нее за спиной взметнулся лес рук – посетители напряженно уставились на Клэя, предвкушая воображаемую «вечную признательность» красавицы.
Скрипнула скамья – Ганелон напрягся, готовый ринуться в бой. Или пуститься наутек. Нет, наверное, все-таки ринуться в бой – это же Ганелон.
Охотница за головами невозмутимо продолжала:
– Аркандий Муг…
– Здесь я, здесь!
Клэй вместе с остальными обернулся к двери. Волшебник со шляпой в руках и с ревенантом за спиной, широко улыбаясь, замахал красавице, назвавшей его имя.

Глава 28
Живокость

Монах в алой безрукавке опомнился первым. Он выхватил откуда-то нож и метнул его в волшебника. Кит, с головы до ног укутанный в простыню, заслонил собой Муга.
Клинок вонзился в безжизненную грудь. Гуль посмотрел на нож и недовольно поморщился, будто обнаружил пятно на любимой рубахе:
– Ну вот, теперь дырка останется.
Клэй и Ганелон вскочили со скамьи. Клэй помчался через весь зал к монаху, который удивленно разглядывал Кита. Ганелон вспрыгнул на стол – тарелки и кружки полетели во все стороны, – пробежал по столешнице, пригнувшись, чтобы не задеть потолочные балки, и бросился на незнакомку у бара.
Она с усмешкой полуобернулась вправо и взмахом крыльев – огромных, с черным оперением, – без особого труда сбила Ганелона с ног. Тот с размаху шлепнулся на задницу. На миг Клэй почувствовал себя последним дураком – ну как можно было принять сложенные крылья за плащ, пусть даже и с перьями? – и с ходу впечатал щит в физиономию оглянувшегося монаха. Тот без памяти отлетел в угол.
В дверях Кит вытащил нож из груди, всмотрелся в клинок и объявил:
– Смазан обездвиживающим ядом. Тебя никто не хотел убивать.
– Ага, не хотел, – обиженно проворчал Муг. – А если бы он мне в глаз попал?
Ганелон только-только приподнялся, как зубы его хрустнули под железным сапогом незнакомки, которая тут же пнула воина в живот. Ганелон, распластавшись на полу, потянулся за Сирингой, но красавица стремительно наступила ему на руку.
– А ты, значит, Ганелон, – сказала незнакомка. – Гм. Я думала, ты постарее будешь.
– А ты что за хрень? – выговорил он окровавленными губами.
Она выхватила меч из ножен за спиной и уперла кончик клинка в горло Ганелона:
– Меня зовут Живокость. Я – последняя любовь твоей жизни.
В воздухе просвистела стрела, скользнула по черным маховым перьям и, пролетев мимо, воткнулась в бочку у барной стойки. Охотница за головами и Клэй одновременно уставились на Джайну, которая уже приладила вторую стрелу.
Живокость, цокая языком, укоризненно покачала головой:
– Плохой из тебя лучник, милочка.
– Да неужели? – фыркнула Джайна. – Вот давай сейчас и проверим.
– Джайна… – начал Клэй.
– Вали отсюда, Пузочес, – оборвала его разбойница. – Мы и без тебя разберемся с этой охотницей за мужчинами.
К их чести, Шелковые Стрелы всем своим видом выражали готовность к предстоящим разборкам, хотя и было заметно, что противница их несколько пугает.
– Охотница за мужчинами… – с наслаждением повторила Живокость. – Это выражение мне всегда нравилось. – Она обратила взор на Клэя, и у того взыграла кровь. – Мне нужен только Матрик, остальные меня не интересуют.
– Его здесь нет, – сказал Клэй. – И в Агрию он по-любому не вернется. Передай Лилит, пусть ищет нового короля.
Живокость негромко рассмеялась; при звуках ее смеха у Клэя внутри все затрепетало.
– Она его уже нашла, – сказала Живокость. – Смазливый, как Глифа. Зато силен, как вол, и ума столько же. А возвращение Матрика – это так, больше для порядка. Скорее всего, его обвинят в измене и отправят на плаху.
Клэй не стал даже возражать, что это – вопиющая несправедливость, поскольку Живокость, судя по всему, ничуть не волновали вопросы морали и нравственности.
– А вот хрен тебе, – сказал он. – Лучше разойдемся по-доброму: у тебя своя дорога, у нас – своя. Вдобавок нас больше.
– Да неужели? – сказала Живокость, повторяя недавние слова Джайны, в которых так же звучала скрытая угроза. – А вот давай сейчас и проверим.
Клэй вспомнил, сколько рук с готовностью взметнулось за столами, когда Живокость назвала его имя. Он огляделся и понял, что ему придется худо: глаза всех мужчин были затуманены, а по лицам расплывались глупые улыбки.
«А вот знаешь, что было бы сейчас очень кстати? – прозвучал в голове Клэя голос, очень похожий на Матриков. – Тот самый рог, который плюется пчелами».
К счастью, Муг, сообразив, что дела плохи, извлек из сумы хрустальный алхимический шар и швырнул его через голову Клэя. Живокость ловко увернулась, но так и не сдвинула тяжелый сапог с руки Ганелона. Шар разбился о барную стойку.
И ничего – ни взрыва, ни клубов разноцветного дыма. Клэй поглядел на стойку, перевел взгляд на Муга и хмыкнул:
– Ну спасибо, что ли?
– Всегда пожалуйста, – хитро подмигнул волшебник.
Живокость ухмыльнулась:
– А давайте так – мы с Ганелоном останемся здесь, познакомимся поближе, а вы пока сгоняйте за королем. – Она захихикала, а потом недоуменно поморщилась.
– Да я лучше с задницей совомедведа поближе познакомлюсь, – глухо хохотнул Ганелон.
– А что такое совомедвед? – с любопытством спросила Живокость, улыбаясь во весь рот.
За спиной Клэя Джайна, давясь от смеха, с трудом удерживала лук в руках. Ее соратницы и посетители за столами на противоположной стороне зала тоже смеялись без причины.
Живокость ошарашенно взглянула на волшебника, но ее тут же охватил внезапный приступ смеха, и она, запрокинув голову, захохотала во все горло. Ганелон высвободил руку из-под сапога и отполз в сторону, сдавленно хихикая.
«Это все из-за разбитого шара, – сообразил Клэй. – Мугова работа».
По залу плыл запах жженого сахара. Клэй забыл, как называется колдовское зелье, но помнил, что волшебник пользовался им и прежде: однажды с его помощью освободил друзей из темницы в Фантре, а в другой раз неосмотрительно решил развеять мрачное настроение на похоронах.
– Подожди у входа, – сказал Кит, пробираясь мимо Клэя. – Я приведу твоего приятеля.
Клэй кивнул:
– Джайна, уводи девчонок.
Бывшая разбойница, беспрерывно хохоча, оставила его слова без внимания, но две Стрелы подхватили ее под руки и вывели из кабака.
Теперь уже все посетители – и у барной стойки, и за столами – смеялись не переставая. Веселящий газ из шара, судя по всему, не действовал на Кита, который с трудом помог Ганелону подняться на ноги и простонал:
– Ох, ради всех возлюбленных Тамарат, да ты тяжелее каменного истукана!
Эти слова чуть ли не до слез рассмешили Ганелона, который пробыл каменным истуканом девятнадцать лет. Клэй ошеломленно уставился на него: хохочущий воин выглядел так же нелепо, как тролль, декламирующий стихи. Ганелон хлопнул гуля по плечу, отчего оба едва не повалились на пол.
В дверях Клэй мельком посмотрел на Живокость: согнувшись пополам и держась за барную стойку, она захлебывалась хохотом. Крылья судорожно трепетали, повсюду вихрем метались черные перья. Она встретилась глазами с Клэем и, подняв руку, направила меч ему в грудь. Взгляд, горящий злобой, поразил Клэя в самое сердце.
На улице Джайна упала на колени и, смеясь, пролепетала:
– Совомедвед! Ну ты и выдумщик. Что за хрень такая – совомедвед?!
Муг затравленно огляделся и пробормотал:
– А вот и не выдумщик.
Кит сочувственно потрепал его по плечу.
Чуть погодя к ним подошел Гэбриель с двумя тяжелыми котомками на плечах и ошарашенно уставился на Ганелона, будто у того выросли рога.
– Что это с ним? – спросил Гэб.
– Потом расскажу, – ответил Клэй.
Заметив каких-то людей в алых безрукавках, как у монаха Живокости, Клэй опустился на колени рядом с Джайной и тронул ее за плечо. Разбойница, дважды ограбившая Клэя и только что спасшая ему жизнь, утирала невольные слезы.
– Спасибо, – сказал ей Клэй.
Она прыснула ему в лицо, но сумела кивнуть.
Клэй встал, морщась от боли в пояснице. Шелковые Стрелы, сдавленно хихикая, уставились на него.
– Уведите ее отсюда, – сказал им Клэй. – Задайте жару кентаврам в Ковердейле. У вас отличная банда.
Разбойницы бросились пожимать ему руки и обниматься, а потом исчезли в ночи – в городе они скрывались так же ловко, как и в лесной чаще, несмотря на свои яркие наряды. Клэй взял у Гэбриеля одну котомку и подтолкнул его к западным воротам:
– Бежим!
Муг уже умчался вперед, но, услышав Клэя, бросил через плечо:
– Бежать уже поздно, пора лететь.

Когда приятели вернулись, Келлорек был вне себя. Матрик привязал его к стулу, а сам, усевшись напротив, потягивал из бокала что-то покрепче вина и с улыбкой глядел, как беснуется посредник.
– Я тебе наглые зенки выдавлю и сожру вприкуску с сыром! Я с тебя шкуру живьем спущу, а тебя самого в соли обваляю! А шкуру собакам скормлю! Нет, я ее гнильцам скормлю, а потом их собакам скормлю!
Матрик отсалютовал друзьям бокалом:
– Привет! Мы тут с Келлом толкуем за жизнь.
При виде хихикающего Ганелона у Матрика отвисла челюсть, и он вопросительно взглянул на Муга:
– Ты что с ним сделал?
– Он надышался Шакальей Шутки, – объяснил волшебник. – Мы в Контове попали в переделку.
– Кстати, там за твою поимку сулят награду, – сказал Клэй Матрику.
Король сбледнул с лица:
– Лилит знает, что я жив?
– Теперь уж наверняка знает, даже если ей не донесли, что мы разрушили «Макситон», – вздохнул Клэй. – Она наняла охотника… точнее, охотницу за людьми по имени…
– Живокость?!
Клэй заморгал:
– Ага, ее самую. Она… ну, в общем, все хреново.
– Хреново, – кивнул Матрик. – Этого я больше всего и боялся. Пару лет назад мы наняли Живокость, когда кто-то из слуг спер у Лилит драгоценности. Ну, Живокость его быстро отыскала, обрубила ему руки, а на лбу вырезала ножом слово «ВОР». Лилит его потом казнила, из жалости, чтоб не мучился.
Ганелон прыснул, будто услышал скабрезную шутку.
– Муг, займись им, пожалуйста, – попросил Гэб, кивая на воина.
– Да-да, сейчас. – Волшебник взял Ганелона за локоть и повернул к выходу. – Пойдем-ка подышим свежим воздухом.
Когда они ушли, Клэй обернулся к Матрику:
– Слушай, а что она такое, эта Живокость?
Старый плут недоуменно пожал плечами.
– Дива, – сказал Кит.
– А это еще что? – спросил Гэбриель.
Ревенант дернул плечом, отчего в грудной клетке застучали ребра:
– То и есть. Дивы – они такие. Не знаю, откуда взялись, но все крылатые, а вдобавок…
– Погоди, она еще и с крыльями? – спросил Гэбриель, но сразу же махнул рукой. – Ладно, проехали. Продолжай.
– Так вот, они все крылатые и харизматичные… То есть способны вызывать у окружающих непреодолимое влечение.
– Они подчиняют себе чужую волю? – уточнил Клэй, радуясь, что колдовским чарам нашлось объяснение и что на самом деле его вовсе не тянуло к этой красотке.
– В сущности, да, – кивнул Кит. – По слухам, они привлекают всеобщее внимание уже одним своим присутствием, а если какой-то диве вздумается тебя очаровать… Пожалуй, те, у кого воля посильнее, не попадут под власть дивы, ну а те, кто послабее… – Он почесал перерезанное горло. – Говорят, дива способна повелевать целой армией зачарованных воинов, готовых исполнить любой ее каприз.
– А наша дива? Как там ее, Живокость? На что она способна? – спросил Гэб.
Келлорек насмешливо фыркнул, но под гневным взглядом Матрика испуганно притих.
– Живокость, известная также под именем Саббата, – сказал Кит. – О ней сложено много баллад, по большей части мрачных и трагических. Если хотите, я с удовольствием вам их исполню.
– Ты лучше изложи покороче, – нетерпеливо потребовал Гэб.
Гуль изобразил то, что назвали бы вздохом, если бы мертвец мог дышать.
– В большинстве песен говорится о трудном рождении и о несчастном детстве. Можно сказать, о кровавом.
«А как же иначе», – подумал Клэй. Дети любят дразниться по пустякам – из-за дурацкой прически или заикания, – так что легко себе представить, какие издевательства пришлось сносить девчонке с парой черных крыльев. Да, дети часто жестоки.
– Как бы то ни было, – продолжил Кит, – она попала в Талискард, бывшую цитадель, ставшую монастырем, куда отправляли на воспитание непокорных детей.
– Великолепно, – хмыкнул Матрик.
Гуль расправил складки простынного одеяния.
– Однако же Живокость, или, как ее тогда звали, Саббата, оказалась крепким орешком. С настоятелем монастыря произошел несчастный случай – якобы он неосмотрительно оскопил себя, принимая ванну, – после чего Саббата подняла мятеж, захватила монастырь, сделала его своим оплотом, а сама подалась в наемники.
– Она была наемницей? – переспросил Клэй.
– Да, недолго, – подтвердил Кит. – Примерно в это же время она стала именовать себя Живокостью. Вскоре ей надоело сражаться с чудовищами, выступления на арене ее ничуть не привлекали, поэтому она переключилась на более непредсказуемую дичь.
– То есть стала охотиться на людей, – подытожил Гэбриель.
– Именно так.
– И сейчас она охотится на нас, – буркнул Клэй.
– Боюсь, что да, – поморщился Кит.
– Неужели она пойдет за нами в Жуть?
Келлорек хрипло захохотал:
– Еще как пойдет, зуб даю. А вы все сдохнете. Время пошло, вам осталось только пересчитать песчинки в песочных часах. Лет двадцать назад вы, может, и справились бы с Живокостью, а теперь она вас порвет в клочья, как грелку. С ней совладает разве что Ганелон, да и то если в честном бою. Я своими ушами слышал, как в тех же песнях поется, что она никогда не сражается по-честному… Наскочит из-за угла, вырвет сердце из груди и вылакает всю кровушку, до последней капли. Эх, как бы мне хотелось на это полюбоваться, даже поганая мерзлая преисподняя не страшна.
Клэй пожал плечами:
– Ну, не всегда получаешь то, что хочешь.
Посредник гадливо ухмыльнулся:
– А это как посмотреть.

Глава 29
Полет

На корме высилась рулевая рубка с окнами, прикрытыми ставнями; перед окнами стояло мягкое кресло с подставками для кружек на обоих подлокотниках. Матрик порывался рулить, но, поскольку он пил с самого полудня и нечетко выговаривал слова, Гэбриель отправил к штурвалу Муга.
Волшебник поочередно потянул три рычага, один за другим. Три паруса раскрылись веерами, по металлическим ребрам с треском проскочил разряд молнии. Загудели приливные двигатели – по два на носу и на корме; внутри каждого виднелись четыре концентрические окружности, которые все убыстряли и убыстряли вращение. «Срамной престол» ожил.
Муг сиял от удовольствия:
– Ах, друины оставили нам столько великолепных игрушек!
Воздух над палубой сгустился в мелкую морось, и Клэй недовольно скривился.
– Там что, вода внутри? – спросил он, перекрывая гул.
– Естественно! – восторженно закивал Муг, поглаживая рулевые шары, и пустился в пространные объяснения о каких-то гидрогироскопах и циклических шагах, но Клэй его уже не слушал.
Корабль выплыл из пещеры и начал подниматься в небеса. Немного погодя к нему неохотно присоединился и желудок Клэя.
Гэбриель стоял у поручней и глядел на запад.
«Держись, Роза, – подумал Клэй. – Мы во что бы то ни стало придем к тебе на помощь».

– Допустим, вы отыщете Гэбриелеву девчонку, – сказал Келлорек, сидя на трапе у полубака. – Допустим, переберетесь через Жуть – ну, это вряд ли, – и прокрадетесь мимо орды в Кастию – что маловероятно, – и выясните, что Роза еще жива, – в чем я очень сомневаюсь… А дальше-то что? Что вы собираетесь делать, а, Пузочес?
Весь день посредник громко и нудно выражал свое возмущение. Муг с ревенантом о чем-то тихонько беседовали на носу. Гэбриель изображал из себя рулевого, то есть сидел с важным видом и ни к чему не прикасался, а Ганелон хохотал до тех пор, пока не уснул в капитанской каюте. Матрик напивался в кают-компании, так что гневные тирады Келлорека слышал только Клэй, который стоял у правого борта, глядя на заходящее солнце.
Обдумав возможные ответы на вопрос посредника, Клэй остановился на единственном подходящем – пожал плечами (что-что, а пожимать плечами он умел весьма разнообразно).
Келлорек презрительно фыркнул:
– Не знаешь? То-то и оно. А хочешь, я тебе помогу? Так вот, Розе вашей крышка. А если вы до нее доберетесь, то и вас ждет то же самое.
Клэй промолчал. Корабль пролетел сквозь облачко, по парусам скользнули серебристые искры.
– Еще не поздно, Пузочес. Не дури, поворачивай назад. Гэба пристукни аккуратненько, Мугу объясни, что так надо, этот старый олух тебе доверяет. Зомби верни в гроб, ему там самое место. Сладкая парочка в каютах все равно проспит до утра, так что мы к рассвету успеем вернуться в Контов. А я тебя озолочу.
«Келлорек – назойливый аспид, – напомнил себе Клэй. – Шипит и шипит в уши, убалтывает, а потом всякая чушь начинает казаться достойным делом».
– Я ведь обид не держу, – продолжал распинаться посредник. – И вообще, вы мне очень нравитесь. Честное слово. Я до «Саги» был мелким мошенником, а на вас сделал себе имя. Отвези меня домой, Клэй. Давай забудем о случившемся, а? Что было, то прошло. Ну, что скажешь?
– Ты и так скоро будешь дома, – сказал Клэй. – Мы высадим тебя на опушке леса, дня за два-три дойдешь пешочком до Контова, живым и невредимым.
– Ага, а то на опушке Жути безопаснее, чем в чаще, – заныл Келлорек. – Вон, повсюду кентавры рыщут, будто их кто нарочно разозлил. Того и гляди насадят меня на вертел, а для красоты сунут в зубы яблоко. Ох, каких денег мне стоило, чтобы это корыто еще и летало! – Он махнул ладонью на корабль. – И ради чего? Чтобы вы, крысожопы, с него вивернами любовались? Нет уж, фиг вам. Ты здесь где-нибудь видишь баллисту? А бомбомет или еще какие-нибудь орудия? На этом корабле вам Жуть не пересечь, вы будете как утки в акульем ставке.
– Ты опять про свой бассейн?
Теперь лицо Келлорека цветом напоминало подгнившую сливу.
– Ха-ха три раза, – прохрипел он. – Посмотрим, кто будет смеяться, когда вас всех засыплет грудами углей.
Клэй снова пожал плечами – на этот раз чуть иначе, чем раньше.
Посредник покачал головой, неловко задергался в путах, а потом снова завел волынку, но уже на другой манер:
– Между прочим, про Живокость – это не выдумки. Я с ней встречался пару раз, предлагал работенку, да только куда там, легче волка накормить капустой. Она убийца. Ей полюбился вкус крови, нравится, когда жертва от нее убегает, и чем быстрее, тем лучше. Но ради тебя я все улажу – либо откуплюсь, либо просто заплачу за то, чтобы она доложила Лилит о смерти Матрика. Ты подумай, Пузочес, хорошенько подумай. На кого тебе еще надеяться, как не на меня?
Клэй, сощурившись, продолжал глядеть на пламенеющий закат. Громадный «Срамной престол», несмотря на четыре приливных двигателя, летел гораздо медленнее «Былой славы». Сейчас корабль двигался строго на юг, по самой кромке Жути, а утром должен был свернуть на запад, прямо к Кастии.
Келлорек не унимался:
– Что ж, допустим, каким-то чудом вам удастся отыскать и спасти девчонку. В таком случае вам лучше сразу поселиться в Кастии, стать примерными гражданами клятой республики, потому что здесь вам делать будет нечего: я уничтожу все ваше добро и порушу все ваше хозяйство. – Он повысил голос, чтобы волшебнику было лучше слышно. – Эй, Муг, а знаешь, что осталось от твоей дерьмовой башни? Одни обломки. Я сжег все твои дурацкие книги и убил всех твоих поганых зверей. А одного даже съел. Кто бы мог подумать, что твой крохотный слоник такой вкусный?! Да-да, я твоего слоника слопал целиком. Ел и облизывался, аж за ушами трещало, слышишь, Муг? У тебя ничегошеньки не осталось, я тебя до нитки обобрал, крысеныш ты эдакий!
– Эй, потише, – предупредил Клэй.
Келлорек оставил его без внимания.
– Да, и вот еще что – я удвою награду за поимку Матрика. Приволоку его в Брайклиф, к самым воротам, и лично перережу ему горло. А Ганелона отправлю назад, в Каменоломню, только на этот раз зарою его так глубоко, что туда не сунутся даже василиски, испугавшись темноты. Кстати, с Валерией я разберусь особо, накачаю ее царапкой по самое не могу, как дешевую шлюху, пока совсем с ума не сойдет и не сдохнет.
– Келл… – сказал Клэй.
– А тебя, Пузочес…
– Лучше не на…
– Я тебя по миру пущу. Все твое сотру в порошок. Боишься, что Ковердейлу угрожают кентавры? Ха, да я весь Ковердейл сровняю с землей, разнесу в щепки твою халупу, а жену отдам охранникам на забаву.
Клэй сделал шаг к посреднику.
– А дочурку твою… как там ее зовут, Талли? Так вот, я сам ею займусь, обучу кое-каким полезным вещам.
Келлорек, гаденько хихикая, уставился на свое толстое брюхо, а когда его накрыла тень Клэя, испуганно вскрикнул, зажмурился и вздернул подбородок, готовясь принять удар.
Однако Клэй Купер не бил тех, кто угрожал его жене или дочери.
Он поступал иначе, вот как сейчас: схватил обидчика за шиворот, поставил на ноги, проволок три шага и швырнул головой вперед через поручни. Ошарашенный Келлорек, не успев даже вскрикнуть, скрылся в темной бездне.
Клэй стоял на палубе, тяжело дыша; в голове словно бы грохотали барабаны надсмотрщиков. Чтобы унять дрожь в руках, он ухватился за поручни из лунного камня. Даже самая тонкая веточка гнется-гнется, а потом ломается, вот и в Клэе что-то переломилось, когда он услышал, как Келлорек угрожает его семье.
«А ведь чудовище никуда не исчезло, – подумал он. – И никогда не исчезнет. Оно просто… дремлет».
Муг и Кит громко захлопали в ладоши, и Клэй пришел в себя. Волшебник улыбался во весь рот, а гуль скривил губы, что должно было изображать ухмылку.
Гэбриель подошел к Клэю, перегнулся через поручень, глядя в темноту:
– Что за хрень?
Клэй открыл было рот, но тут же закрыл его, боясь, что голос сорвется от ярости, и в очередной раз пожал плечами.

Каждое утро над лесом грязно-черной пеленой зависал туман, от которого несло гнилью, а во рту появлялся вкус пепла. Обычно хмарь рассеивалась к полудню, открывая серый океан зловещих деревьев, простиравшийся до самого горизонта. Вечерами на западе погребальным костром пылал закат, а на темный небосвод высыпали влажно блестевшие звезды, иногда срываясь в темноту слезинками плакальщиков, скорбящих об угасающем солнце.
На второй день корабль пролетел сквозь лиловую тучу, которая воняла падалью и оставляла на коже холодную, липкую пленку влаги. Матрика лихорадило, и он заявил, что его спасет только бесперебойное поглощение каскарского виски. Кит, якобы некогда бывший военно-полевым лекарем, подтверждал правоту заявления бывшего короля. Приятели не верили его словам, однако на следующее утро Матрик проснулся вполне здоровым, если не считать обычных признаков похмелья.
В первые дни они дважды замечали, что за кораблем кто-то летит, но оба раза неизвестный преследователь исчезал, прежде чем к нему успевали присмотреться. Клэй рассеянно пытался сообразить, что будет, если на летящий корабль нападут, и кто в таком случае страшнее – Листопад или Живокость. Его мнение менялось от часа к часу, до тех пор, пока он не вспомнил, как виверна обошлась с Оболон-ханом.
Роскошные каюты пустовали, потому что вся банда постоянно находилась на палубе. Гэб неизменно глядел вперед, и только вперед, а те, кому в Контове довелось столкнуться с Живокостью, опасливо посматривали назад.
В Кромешной Жути приятели выискивали памятные места. Сначала корабль пролетел над руинами Камнешарской крепости, где некогда собирались банды, чтобы обмениваться новостями и травить байки; именно здесь «Сага», «Авангард» и «Ночные петухи» трое суток держали оборону и в конце концов отразили нападение дикарей. Единственным погибшим стал бард «Саги», имени которого Клэй не помнил, – дурень решил помочиться в бойницу, и его пронзила случайная стрела.
Ганелон заметил останки древея Ручейника, гигантского ходячего дерева, размерами намного превосходившего Черное Сердце (из древесины которого Клэй сделал свой верный щит). Никто не знал, кто или что погубило великана, но его ствол в погребальной пелене мха окружали многочисленные останки древеев поменьше, и Муг предположил, что Ручейник стал жертвой арборецида, то есть убийства деревьев деревьями.
А вот огромная выбоина, где приятели однажды набрели на какое-то неведомое чудище – студенистую пузырящуюся груду, оплетенную подрагивающими щупальцами и больше похожую на монстра из океанских глубин, чем на обитателя лесной чащи. Матрик, решив, что тварь сдохла, стал тыкать осклизлую тушу прутиком. Она внезапно ожила, а когда все-таки сдохла, Матрика пришлось высвобождать из ее утробы.
На третий день все собрались на палубе и растянулись на диванах, вытащенных из кают. Клэй обнаружил, что настроение у него улучшилось. Предчувствие беды, мучившее его с… в общем, с того самого дня, как Гэбриель возник на пороге его дома, понемногу отступало. В конце концов, им удалось собрать «Сагу», вернуть Веленкор, сбежать из цепких лап охотников за людьми, уцелеть в битве с химерой и пережить разрушение «Макситона». А в довершение всего они обзавелись собственным летучим кораблем.
Пеший переход через Жуть занял бы несколько месяцев, а вдобавок там на каждом шагу поджидали страшные опасности. В глуши непроходимых зарослей таились ужасные твари, готовые растерзать путников в клочья. Ночь за ночью пришлось бы спать на каменистой земле, вздрагивая от шелеста веток, от шороха палой листвы, от зловонного дыхания шипящей темноты.
По слухам, в Жути не стало безопаснее, скорее наоборот. Нынешние банды больше не искали приключений: куда легче убивать монстров на арене, а спать на постоялых дворах. Наемники не желали лезть в сырые пещеры или рыскать по заброшенным руинам, так что теперь лишь самые отчаянные храбрецы осмеливались соваться в Кромешную Жуть.
Но все это не имело никакого значения. Корабль летел. К счастью, несмотря на резонные опасения Баррета и его друзей, полет до сих пор проходил нормально. «Кто знает, – подумал Клэй, – может быть, нам повезет по-настоящему: просквозим над лесом, перелетим горы, незаметно проберемся мимо орды, приземлимся в Кастии, отыщем Розу, спасем ее, а когда вернемся домой, то охотиться за нами уже не будут. И вообще, когда я уронил Келлорека за борт, то одним махом разобрался с половиной проблем. Вот вернемся, надо будет пригласить и Лилит в такую увеселительную поездку».
Негромкий перезвон отвлек Клэя от размышлений. Кит, уложив на колени странный музыкальный инструмент, позеленевшими пальцами перебирал серебристую паутину струн.
– А что это за штука? – спросил Муг; в одной из кают он обнаружил небольшую библиотеку и сейчас листал том под названием «Единороги и их рога». – Я таких еще не видел.
– И не увидишь, друг мой, – с ноткой грусти просипел Кит. – Батингтинг – редчайшая вещь. В сравнении с ним летучий корабль – как медяк против золотой монеты.
Клэй решил, что такого дурацкого названия нарочно не придумаешь, даже если усердно размышлять несколько часов подряд.
– Батингтинг? – Муг закрыл книгу и склонился над нелепым восьмиугольником на коленях у Кита. – Они же все сгинули вместе с Державой.
– Ну, началось, – вздохнул Ганелон.
Засмеялись все, кроме волшебника и Кита.
– Вот и я так думал, – сказал гуль. – Это чудо отыскалось в сокровищнице Келлорека, я решил, что ему оно без надобности.
– Невероятно! – сказал Муг.
– Правда, что ли? – с неприкрытым ехидством спросил Клэй.
Волшебник невозмутимо продолжил:
– А сколько у него струн?
– Двадцать шесть с каждой стороны, а всего сто четыре. – Кит тронул струны, батингтинг отозвался переливчатым звоном. – На свете не осталось мастеров, способных сотворить этот инструмент, а я – единственный, кто умеет на нем играть.
– Спел бы ты нам что-нибудь, – попросил Матрик (Клэй думал, что тот управляет кораблем, но оказалось, что у руля никого нет; впрочем, это не имело значения, потому что корабль летел сам по себе). – Ты же бард, в конце концов.
– Спою, отчего ж не спеть. – Кит обвел взглядом приятелей и закрыл глаза, покачиваясь, как речной камыш на ветру. – Что бы вам такое исполнить… А! – Он распахнул глаза, пошевелил пальцами и с хрустом размял запястья. Руки пауками пробежали по восьмиугольной паутине струн, извлекая несвязные ноты.
Наконец мелодия птицей взлетела в теплый вечер, а Кит запел сиплым, но мелодичным и на удивление приятным голосом.
Муг кивал в такт, Матрик барабанил пальцами по брюху, а Ганелон, как зачарованный, смотрел на руки гуля. Гэбриель, как обычно, не сводил глаз с запада, а Клэй, по обыкновению, глядел назад, в сторону дома.
Песня, как все лучшие песни, рассказывала знакомую историю. Кит пел о грандуальских богах – Святой Четверице – и о битве Летнего короля против зловещей Тьмы. Побежденную Тьму заточили на небесах, откуда она глядит вниз мириадами мерцающих звезд, дожидаясь конца времен.
Кит пел о жене Летнего короля, богине непревзойденного милосердия и красоты, которая родила ему Вайла, Осеннего сына. Мальчик рос тщедушным и злобным, и отец его невзлюбил. А потом Мать-богиня родила на свет дочь Глифу, Весеннюю деву, и умерла родами.
Внезапно Клэй сообразил, что песня звучит на друинском наречии, – язык друинов он немного понимал, но слова казались расплывчатыми, невесомыми, чудесными, как нежные лепестки цветов в темноте.
Впрочем, он и так знал, чем все закончится.
Вайл, которого за ненависть к отцу все называли Отступником, ради воскрешения матери отдал свою жизнь. Увы, смерть изменила богиню, ее былое милосердие превратилось в неколебимую суровость, а красота стала холодной и ужасающей.
Так до скончания веков сменялись и сменяются времена года: смерть осени порождает зиму, а зима – весну.
Последние звуки песни растаяли в воздухе. Ганелон тихонько похрапывал, Муг с Матриком блаженно улыбались, а в глазах волшебника блестели слезы.
– Замечательно, – прошептал он. – Великолепно.
Естественно, так оно и было – еще и потому, что песня звучала на древнем забытом наречии, под музыку чудом сохранившегося уникального инструмента. Клэй подозревал, что вся эта история была выдумкой, чтобы придать какой-то смысл жизни, по большей части лишенной смысла. Вряд ли все это случилось на самом деле – уж слишком невероятным было повествование.
Однако же, если вдуматься, именно вымысел и украшает обычную историю, делая ее замечательной.

На следующее утро в небе перед кораблем появилась какая-то точка. Поначалу Клэй решил, что Листопад разузнал о намерениях «Саги» спасти Розу и полетел им наперерез. Клэй всмотрелся в даль, опасаясь увидеть зловещие крылья, но нечто двигалось гораздо медленнее виверны.
– Это летучий корабль, – заявил Гэбриель. – Меняет направление и движется нам навстречу.
Ганелон выхватил из-за спины топор и под тревожный шепот лезвия произнес:
– Может быть, это пираты.
– Небесные пираты? – хмыкнул Клэй.
– А что в этом странного? – пожал плечами воин.
Клэй мог бы назвать сразу несколько причин, но смолчал, лишь покрепче сжал леденящую рукоять молота. На всякий случай.
Его страхи не оправдались. Встречный корабль принадлежал какой-то банде, которая из любопытства решила подойти поближе. Судно было немногим больше «Былой славы», а на борту красовалась надпись «Счастливая семерка». Впрочем, слово «семерка» было зачеркнуто, под ним подписано «шестерка», а еще ниже – «пятерка». Заметив у поручней на носу всего четверых, Клэй предположил, что название снова пора менять.
Судя по всему, корабль подвергся нападению: разорванный парус на носу пытались залатать, а один из двух приливных двигателей вышел из строя. Муг утверждал, что дюрамантиевые кольца двигателей сломать невозможно, однако что-то их погнуло и искорежило.
Матрик, помахав кораблю, сказал:
– Они увидели, как мы летим над Жутью, и решили, что мы безумцы.
– Да они и сами ничуть не лучше, – возразил Кит. – Вон, летят над Жутью на одном двигателе, того и гляди рухнут в лес.
Одна из «Счастливой пятерки» помахала в ответ, а потом указала куда-то за корму своего корабля. Клэй присмотрелся и увидел на западе зловещую гряду черных туч. Женщина выразительно ткнула в противоположном направлении.
– Нам советуют поворачивать, – объяснил Муг, хотя все и без того было понятно.
Клэй, поглядев на Гэбриеля, сказал:
– Похоже, надвигается гроза. Надо бы приземлиться и переждать.
– Приземлиться? – удивленно переспросил Матрик. – В Жути? Нет, я против. И прошу не забывать, что я все еще ваш король.
– Приземляться не будем, – объявил Гэбриель. – И поворачивать тоже не будем. По-вашему, грозовые тучи страшнее Живокости, которая якобы за нами гонится?
Все уставились на Клэя, который поспешно обдумывал, что хуже – тьма впереди или тьма позади.
– Ладно, – наконец вздохнул он. – Полетим в грозу.

Глава 30
«Темная звезда»

Выяснилось, что полет в грозу – то еще удовольствие.
«Срамной престол» швыряли чумовые ветра, по палубе хлестал черный дождь, тройные паруса гудели от напряжения. И все же больше всего Клэя пугало не это, а синие молнии.
Одно дело – будь это обычные молнии, из тех, что убивают людей и поджигают леса. Нет, здесь, в Жути, даже молнии были ужасающими. Их синие колонны возникали с оглушительным треском, будто хребет великана переламывался напополам, а потом с ужасающим рокотом рассекали клокочущие тучи.
Муг вернулся в рубку, но не стал усаживаться в кресло, остался стоять, напряженно вглядываясь в окна, залитые потоками дождя. Корабль, повинуясь касаниям пальцев волшебника, пляшущих над рулевыми шарами, лавировал меж столпов ослепительного света.
На носу корабля вусмерть пьяный Матрик обнял гальюнную сирену, облапил ей золоченую грудь и орал бушующей стихии что-то невнятное. Опустошив очередную бутылку вина, он швырнул ее в одну из молний. Бутылка взорвалась, осколки полетели во все стороны, а Матрик восторженно завопил, как ребенок при виде праздничных фейерверков.
«А ведь король…» – мрачно подумал Клэй.
Мало того что ревел ветер, хлестал дождь и беспрестанно сверкали молнии, приходилось уворачиваться еще и от искровирмов. Твари длиной с корабль были почти невидимы, но, приближаясь друг к другу, вспыхивали ярким бело-голубым сиянием, и тогда трескучие электрические разряды соединяли их тела сверкающей сетью. Клэй содрогнулся, представив, как два искровирма пролетают с обеих сторон корабля, а электрический разряд обрушивается на палубу, уничтожая все на своем пути.
«Эх, надо было приземлиться, – подумал он. – Или поворачивать назад».
Заслышав треск и грохот, предвещавший очередную молнию, Муг заложил резкий вираж, и корабль накренился. Молния ударила так близко, что у Клэя замерло сердце, а волоски на руках встали дыбом. Струи дождя и порывы ветра вышибли стекла в рулевой рубке, сорвали ставни и обрушились на волшебника, отбросив его назад. Он перелетел через кресло и пропал из виду.
«Срамной престол», никем не управляемый, несся в грозовых тучах, среди электрических вихрей и молний, змеившихся тугими завитками. Клэй что есть силы вцепился в поручни и подумал, что хуже уже не станет. Вскоре выяснилось, что он ошибся.

Ошибся и Келлорек: Живокость напала не из-за угла, а прямо в лоб.
Ее летучий корабль («Надо же, теперь у каждой паршивой собаки летучий корабль», – хмуро подумал Клэй) рассек тучи, будто острый клинок. Галеон был огромен, не меньше фантрийского флагманского корабля, с горой раскрытых парусов, похожих на перепончатые когтистые лапы морской ведьмы. Клэй торопливо сосчитал двигатели – два, четыре, шесть, – а потом заметил вдоль бортов арбалетные установки, которые заряжали монахи в развевающихся алых одеяниях.
Сначала он испугался, что галеон врежется прямо в них, но Муг резко крутанул рулевые шары, и «Срамной престол» ушел вниз. Электростатическое сияние парусов «Срамного престола» осветило черный корпус корабля Живокости, который с ревом пронесся над палубой. На борту галеона огромными белыми буквами было выведено название: «ТЕМНАЯ ЗВЕЗДА».
Галеон заложил крутой вираж. Зачарованные служители Живокости навели арбалеты на цель. Первые стрелы воткнулись в палубу, никого не задев. Один из монахов, оступившись, свалился за поручни и повис бы за бортом на спасательном тросе, но летучий корабль снижался так быстро, что от резкого рывка у бедняги переломился хребет.
– Нас расшибут в лепешку, – крикнул Клэй.
– Не расшибут, – ответил Гэбриель, указывая за плечо.
Над кораблем проплыли два искровирма, соединенные мерцающей сетью электрических разрядов. «Темная звезда» изменила курс и, резко уйдя вверх, скрылась в тучах.
– Надо идти на посадку, – сказал Клэй Гэбу.
Гэбриель долго молчал.
– Гэб, мы…
Слова Клэя заглушил шум приливных двигателей, рокочущих, как океанский прибой. Корабль Живокости снова навис над «Срамным престолом», лавируя между синими молниями. Больше десятка монахов в алых одеждах спрыгнули за борт и камнями полетели вниз, но потом расправили рясы, чтобы их надул ветер, превратив стремительное падение в своего рода полет. Один из монахов ненароком выпустил подол и с воплем упал в темноту; другой, не рассчитав, задел парус под напряжением – электрический разряд поджег развевающееся одеяние, и монах тут же превратился в горстку золы.
Служители Живокости продолжали с переменным успехом запрыгивать на палубу. Они были не вооружены, но как только Матрик приблизился к одному, то немедленно получил пинок в лодыжку, сваливший его с ног. Другой монах решил проделать то же самое с Ганелоном, но воин схватил бедолагу за щиколотку и выбросил за борт.
Поначалу Клэй не заметил среди монахов темного силуэта. Живокость возникла на мокрой от ливня палубе внезапно, с грацией охотничьего сокола посреди стаи певчих птиц. Под дождем черные доспехи дивы блестели, как полированный обсидиан. Порыв ветра растрепал пряди темных волос по бледному прекрасному лицу, и Клэя захлестнула волна колдовских чар. Сердце затрепетало, а разум завопил что есть силы: «Да сделай же что-нибудь, не стой, как болван».
Живокость сложила крылья, выхватила из-за спины два меча и взмахнула ими, рассекая дождевые капли. Вокруг нее монахи заняли оборону и застыли в угрожающих позах, всем своим видом давая понять, что представляют серьезную опасность, не важно, с оружием или без. Клэй решил принять угрозы на веру, поскольку иных доказательств все равно не было.
– Матрик Черепобой! – выкрикнула Живокость, оглядев палубу.
Король встал, нетвердо держась на ногах, потряс головой и вытащил из-за пояса кинжалы. Дива, ткнув в его сторону мечом, обратилась к служителям в алых одеяниях:
– Взять живьем. Остальных убить.
«Вот и поговорили», – подумал Клэй.
Монахи ринулись вперед. Двое подбежали к Матрику, еще двое – к рулевой рубке, а четверо бросились к Ганелону, который стоял у противоположного борта вместе с Китом. Воин, сжимая Сирингу, буравил взглядом спину Живокости. Еще по два монаха направились к Клэю и Гэбриелю. Дива следовала за ними.
– Помоги Мугу, – сказал Гэб приятелю.
– Но…
– Он управляет кораблем, ему драться некогда.
– А она… – Клэй кивнул в сторону Живокости, но тут Гэбриель вытащил из ножен Веленкор.
Клинок отливал синевой неведомых, чуждых небес. Гэбриель приподнял его, и Клэю мимолетно привиделась стая птиц в облаках, а потом полыхнул такой яркий свет, что пришлось на миг отвернуться. Через миг меч снова стал самым обычным, хоть и сине-зеленым клинком, от которого пахло сырой землей и летним дождем.
– Я с ней справлюсь, – уверенно произнес Гэб.
Клэй решил, что пора помочь Мугу.
Волшебнику, пусть и безоружному, особой помощи не требовалось. Он сдернул с головы колдовскую шляпу и начал швырять в противников окорока в медовой глазури и круги твердого сыра. Клэй стремительно бросился на одного монаха, сбил его с ног и прижал к палубе. Монах неловко замахнулся, намереваясь ударить его в висок. Клэй схватил руку обидчика, стукнул по ней холодильным молотом так, что затрещали кости, и пробормотал:
– Извини.
Монах с воплем задергался, пытаясь высвободиться, но Клэй шарахнул Призраком по колену противника.
Второй монах резко ударил Клэя в лицо. Нос Клэя хрустнул, как яичная скорлупа, голова запрокинулась, обнажив незащищенную шею. Монах потянулся было к ней, но Клэй спас себе жизнь, резко приподняв щит, который принял на себя еще один болезненный тычок кулака, предназначавшийся носу.
Щит сотрясался под градом ударов. Клэй попятился, пытаясь замахнуться Призраком, но противник не давал развернуться и так больно саданул по руке, что рукоятью молота Клэй заехал себе в глаз и простонал:
– А-а-а-о-о-о-у!
Монах самодовольно ухмыльнулся.
Щупальца холода обхватили голову Клэя, уши замерзли, мозг как будто сковало льдом. Замечательная мысль отразить следующий удар осенила Клэя лишь после того, как противник уже нанес этот удар – как нарочно, снова в лицо. Сознание помутилось, и Клэй упал на задницу, но не успел очухаться, как монах пнул его в грудь. Клэй чувствительно стукнулся затылком о палубу – если бы не холод, тисками сжимавший череп, то было бы еще больнее, – а монах резво наступил босой ногой ему на горло.
Во рту Клэя скопилась кровь, глаза заливал дождь, а вот в легких воздуха не было, что весьма досаждало.
Внезапно ступня с горла исчезла. Клэй с шумом втянул воздух, проморгался, разгоняя вихри черных искр перед глазами, и увидел Муга со шляпой, которую волшебник держал на манер заряженного арбалета. Монах, беспомощно жмурясь, орал во весь голос. По лицу его стекала горячая багровая жидкость, похожая на кровь, только до жути вонючая.
Решив воспользоваться подходящим случаем, Клэй саданул молотом монаху промеж ног. Что-то влажно хрустнуло, и бедняга, скуля, осел на палубу. Клэй отпихнул его в сторону и снова пробормотал извинения – а что еще делать после того, как дашь кому-нибудь волшебным молотом по яйцам?
– Сурово ты с ним, – сказал Муг, помогая Клэю подняться.
– А горячий суп в морду – не сурово? – буркнул Клэй. – Это ведь твой…
– Он самый, Инфернальный Дух. Гадость страшная, в рот взять невозможно, а уж если в глаза…. – Волшебник смущенно потупился. – Но ведь он хотел тебя убить!
– Вот именно. Ладно, фиг с ним. – Клэй подтолкнул Муга к рулевой рубке. – Иди управляй кораблем. Мне тут надо…
Он оглядел палубу: Матрик, расправившись с одним противником, теснил второго. Ганелон, как ни странно, все еще разбирался с тремя монахами: они отвлекали его, но нападать не спешили, давая возможность своей госпоже прикончить остальных.
Тем временем Живокость сражалась с Гэбриелем. Оба монаха ничком распростерлись на палубе, а охотница на людей медленно отступала, отражая мечами натиск Веленкора. Гэбриель оскалил зубы не то в жуткой гримасе, не то в улыбке. На лице Живокости застыло такое же выражение. От дождя волосы обоих липли к коже, а капли барабанили по стальным пластинам доспехов – белого, как кость, и черного, как смерть.
– Клэй? – окликнул волшебник.
– А?
– Что тебе надо?
– В смысле?
– Ну, ты же сказал: «Мне тут надо…» – а что надо, я так и не понял.
Клэй махнул рукой в сторону рулевой рубки и заорал:
– ИДИ! УПРАВЛЯЙ ДОЛБАНЫМ КОРАБЛЕМ!
Волшебник недовольно цыкнул зубом, напялил шляпу и ушел, бросив через плечо:
– Ладно.
У Клэя страшно болел нос, а правый глаз, подбитый рукоятью молота, опух и затекал. Утерев ладонью кровь с губ, Клэй отправился на помощь Ганелону.
Монахи не сразу заметили Клэя – им было не до него. Он подтолкнул одного поближе к Ганелону, и воин тут же проткнул его острым навершием топора. Клэй бросился на другого, отразил удар Черным Сердцем и попытался стукнуть противника Призраком. Монах ловко увернулся, но Клэй достал его замахом назад. Молот скользнул по черепу, монах споткнулся, Клэй прижал его к поручням и колотил до тех пор, пока тот не перестал дергаться.
Ганелон загнал оставшегося противника на нос корабля, где монах, не сводивший глаз с могучего южанина, наткнулся на Кита, который не принимал участия в сражении. Занеся руку для удара, монах резко обернулся и взвизгнул, увидев улыбку ревенанта.
– Добрый вечер, – вежливо произнес Кит.
Улыбка действительно была не ахти, но монах впал в чрезмерный испуг. Скорее всего, он спутал ревенанта с зомби и, не желая ни быть съеденным заживо, ни умереть от руки Ганелона, решил попытать счастья за бортом. Он взобрался на поручни и расправил рясу, готовясь спланировать в сомнительную безопасность лесной чащи. Как только он прыгнул, Ганелон ухватил его за подол и сдернул алое одеяние. Голый монах с воплем упал в грозу.
Матрик вытащил из груди противника кинжал и начисто вытер клинок об алую рясу умирающего. Заметив взгляд Клэя, бывший король картинно крутанул любимое оружие.
– Сноровка еще не пропала! – похвастался он и тут же выронил из раненой руки кинжал, который отлетел в сторону и заскользил по мокрой палубе.
Клэй отвлекся, услышав, как взревела Живокость. Дива теряла терпение: она надеялась быстро расправиться с Гэбриелем, но вместо этого ей пришлось защищаться. Ждать помощи от монахов не стоило: кого убили, кого ранили, а кто безутешно оплакивал разбитые яйца. Клэй с друзьями опасливо сомкнули кольцо вокруг дивы.
– Живокость! – выкрикнул Матрик, но она, не обращая ни малейшего внимания на него и на остальных зрителей, рьяно отбивалась от Веленкора. – Живокость! Это конец. Ты проиграла!
Дива оскалилась и, грациозно отступив, скрестила мечи. Тяжело дышащий Гэбриель, не опуская Веленкор, задержал очередной выпад. Клэй понимал, что, если битва затянется, Гэб не выдержит и Живокость его убьет.
С другой стороны, банда – на то она и банда. Охотники могут загнать даже самого грозного тигра – гордый зверь сражается и умирает в одиночку. А вот охота на волка тем и опасна, что всегда приходится следить, не настигает ли тебя стая.
– Это конец? – злобно захохотала Живокость. – Сказал мне тут один, что это конец, так я ему его же концом заткнула рот, а голову насадила на пику.
– Мой конец мне в рот не поместится, – невозмутимо сказал Матрик, будто сообщая нечто само собой разумеющееся.
Кит коротко хохотнул – явно не к месту.
Живокость, которой было не до шуток, обратилась к Гэбриелю:
– Правда, что вы летите в Кастию?
– Правда, – неохотно кивнул Гэбриель.
– Зачем?
– Моя дочь попала в осаду.
На мгновение Клэю почудилось, что выражение лица дивы изменилось, а лед в глазах растекся лужицами талой воды. Впрочем, это продолжалось недолго – лед вернулся и стал тверже прежнего.
– Тогда ее уже нет в живых, – сказала Живокость. – А ты, дурак, напрасно туда суешься.
– Ты права только наполовину, – признал Гэбриель. – Но это не важно. Как уже сказал Матрик, это конец. Возвращайся к Лилит, объясни ей, что… А, мне по фигу, что ты ей скажешь. В общем, убирайся-ка ты с моего корабля.
Как по волшебству, у левого борта возникла «Темная звезда», будто гигантский монстр. Приливные двигатели ревели, перекрывая грозовые раскаты.
– С превеликим удовольствием, – сказала дива, делая выпад в сторону Гэбриеля, который немедленно отбил удар.
Потом она бросилась на Ганелона, но тот отбил клинок рукоятью топора. Клэй приподнял щит, а Живокость стремительно метнулась под руку к Матрику, который не успел ее остановить, и вжала его в поручни. Он вскрикнул от боли и снова выпустил кинжал из искалеченной руки. Товарищи бросились ему на помощь.
Живокость отмела их раскрытым крылом и взлетела, волоча за собой Матрика. Несколько мощных взмахов крыльями – и дива с Матриком унеслись в небо.
– Матрик! – Гэбриель подбежал к поручням.
Клэй схватил его за плечо. В воздухе потрескивали электрические разряды.
– Погоди… – начал Клэй, но раскат грома превратил его голос в шепот, а невыносимо яркая вспышка молнии ослепила всех вокруг.
Клэй зажмурился. В красном сиянии под веками отпечаталась кошмарная картина: тень крыльев на фоне раскаленного столба молнии… Живокость и Матрик, сцепившись, падали, будто подстреленные птицы с дерева.

Глава 31
Прогулка по Жути

Когда утих звон в ушах, а зрение вернулось, Клэй увидел, что Гэбриель привалился к борту, одной рукой вцепившись в поручни из лунного камня. Еще недавно, во время битвы с Живокостью на залитой ливнем палубе «Срамного престола», Гэб казался легендарным непобедимым героем, рыцарем из древних сказаний, а сейчас снова превратился в простого смертного – одряхлевшего, обессиленного и насквозь промокшего.
Во взгляде Гэба сквозило мрачное сомнение. Что делать: приземлиться в Кромешной Жути и начать поиски Матрика (наверняка погибшего) или лететь дальше без него, всю оставшуюся жизнь терзаясь муками совести из-за того, что бросил друга на верную смерть? К чести Гэбриеля, решение он принял быстро и хрипло произнес:
– Скажи Мугу, пусть заходит на посадку.

Поговаривали, что Жуть никогда по-настоящему не отпускает тех, кто хоть раз по ней прогулялся. Как правило, присловье относилось к больным черногнилью, потому что страшной болезнью заражались именно в Кромешной Жути, но для Клэя оно имело иной, не менее мучительный смысл.
Жуть ему снилась – к счастью, лишь изредка, когда утомленный разум обуревали сновидения, заставляя бродить по лабиринтам извилистых троп, погружаться в вязкую трясину, в ужасе бежать наутек от чудовищных преследователей. Клэй просыпался, задыхаясь, вскрикивая и дрожа, а Джинни успокаивала его, целуя взмокший от пота лоб, что-то ласково шептала и гладила по щеке, пока дурной сон не забывался. Она никогда не расспрашивала о снах, а Клэй никогда о них не рассказывал, ведь такими кошмарами не поделишься даже с самым родным и близким человеком.
А сейчас кошмары стали явью, сны проявились в жухлой, как пергамент, листве и в разверстых ранах на древесных стволах, покрытых чешуйчатой проказой. Сумрачная дымка затянула все вокруг, а зловещую тишину то и дело пронзали резкие крики хищников и их добычи – в мглистых чащобах убивали и умирали.
Друзья разделились по двое. Кит согласился присмотреть за кораблем, который оставили в каменистом распадке, чтобы скрыть от любопытных глаз в небесах. Гэбриель, расстроенный, как ребенок, которому велено идти рядом с родителями, стоял рядом с Мугом. Волшебник достал из бездонной сумы посох с набалдашником в виде хрустального шара, сжатого в тонких серебряных пальцах.
– Это устройство для отдаленного наблюдения, как тот хрустальный шар, который Гэб… – Муг осекся. – Ну, в общем, как тот, от которого меня избавил Гэб. Из лучших побуждений утопил в реке.
Гэбриель взволнованным жестом поторопил волшебника.
– Оно работает только на небольших расстояниях, – пояснил Муг, сбил шляпу на затылок, приблизил лицо к шару, уткнувшись носом в хрусталь, и сдвинул косматые брови.
В шаре возникла струйка лилового дыма. Немного погодя дым рассеялся.
– Да чтоб его разнесло, этот богами проклятый лес! – выругался Муг, раздраженно стукнув посохом о землю. – Здесь никогда волну не ловит. Короче, Матрик где-то в той стороне. – Он махнул куда-то на восток.
– Откуда ты знаешь? – спросил Гэбриель, несколько оживившись.
– Потому что он упал именно там. – Муг решительно двинулся в указанном направлении, и Гэб неохотно поплелся за ним.
Клэй и Ганелон пошли на юго-восток, держась на расстоянии оклика от товарищей. По пути им почти не встречалось ни зверей, ни птиц, а те, которых Клэй заметил, были донельзя омерзительны. В дуплах сидели призрачные совы, следя за путниками огромными горящими, как угольки, глазами. На кривых ветвях чернели птицы размером с ворону, с длинными загнутыми клювами. В норку скользнул какой-то зверек, похожий на чумазого младенца с длинным крысиным хвостом.
Приятели осторожно пробирались сквозь купу деревьев с извивающимися белыми змеями вместо ветвей. Змеи громко шипели и бросались на путников в надежде, что те отшатнутся или, отскочив в сторону, окажутся совсем рядом с соседним деревом, которое сможет их укусить. Именно так и погиб один из бесчисленных бардов «Саги».
Услышав треск ветки, Клэй резко обернулся: в двух шагах от него стоял огромный черный варг. В лицо пахнуло горячим зловонным дыханием. Чудовищный волк был не меньше каскарской тягловой лошади, и Клэй уже лихорадочно обдумывал свой предсмертный вопль (что-нибудь пронзительное, нечто среднее между «А-а-а-а! Я падаю с огромной высоты!», «Ой, я обосрался!» и – для вящего эффекта – недовольным визгом избалованной девчонки), но тут сзади донеслось низкое, раскатистое рычание.
«Два варга, – подумал Клэй. – Нет, тут нужен вопль покруче».
Из-за спины Клэя выступил Ганелон. Лицо южанина перекосила жуткая гримаса, он оскалил зубы и рычал все громче и громче. Наконец они с варгом оказались нос к влажному носу. Рычание переросло в горловой вопль, а затем в душераздирающий оглушительный вой. Варг прижал уши, нерешительно сделал шаг назад, потом еще один и еще, а затем повернулся и, поджав хвост, бросился наутек.
От изумления Клэй разинул рот, а Ганелон как ни в чем не бывало прошел мимо друга.
Как ни странно, после этого происшествия от Гэба с Мугом не донеслось ни звука – либо они ничего не слышали, либо не могли ответить, что по-любому было худо.
Удушливый лес постепенно сменился зыбкими топями. Приятели шли осторожно. Над пузырящимися лужами вязкой грязи дрожало марево. Один неверный шаг – и останешься без сапога, а если замешкаешься, то и без ноги. В таких местах обычно водилась всякая дрянь: то студенистая слизь, которая проедала плоть и превращала доспехи в груду ржавого железа, то юркие жуки, которые взрывались под ногами… Один очень умный бард как-то сказал, что тот, кто решит пересчитать смертельные угрозы в Жути, умрет от старости, не дойдя до середины списка.
Одним из самых мерзких созданий был плотоядный черноязыкий куст, подражавший испуганным крикам его жертв. «Помогитепомогитеобогипомогите!» – отчаянно взывал он к путникам, а потом стонал тоненьким девичьим голоском: «Ойненадобольноспаситебольно!»
А под конец, когда у Клэя уже не осталось сил ужасаться, на тропе появился скелет в некогда белом свадебном платье, по колено в грязи, прижимая к грудной клетке засохший венок. Пустые глазницы скорбно уставились на Клэя.
Невольно поежившись, Клэй подумал: «Ох, как же я ненавижу этот треклятый лес!»
– Да тут ничего особенного. Так, пустяки, – заметил Ганелон.
Клэй запоздало сообразил, что случайно произнес последнюю фразу вслух.
– Пустяки? – переспросил он. – Это же самое… самое гадкое место на свете. Гаже его нет.
– Есть. Каменоломня, – тут же отозвался Ганелон.
Ответить на это было нечего. В неловком молчании приятели пошли дальше и снова оказались в глухом лесу. Кряжистые корявые деревья походили на сборище согбенных гнильцов в серых лохмотьях. Из трещин в узловатых стволах сочилось нечто, подозрительно напоминающее кровь, по сумрачной чаще разносились протяжные стоны.
– Здесь хотя бы видишь, – наконец произнес Ганелон. – И слышишь, и запахи ощущаешь, пусть и мерзопакостные, но все же запахи. И пощупать тоже можно. – Он сорвал с ветки жухлый лист, раскрошил в кулаке и развеял в гнилостном воздухе. – А в Каменоломне этого нет.
Клэй, пригнувшись, осторожно пролез под сетью паутины, не желая тревожить ее хозяина, прячущегося где-то в темноте, и проворчал:
– Ну да, наверное. Но ты же был каменным, а камни – они бесчувственные.
– Точно знаешь? – спросил Ганелон.
Он произнес это таким странным тоном, что Клэй невольно остановился, – будь на месте южанина кто другой, можно было подумать, что он обиделся.
– Ты о чем? Ты же и был камнем, я своими глазами видел.
Ганелон замедлил шаг и тоже остановился, смущенно потер загривок, как будто сожалея, что упомянул Каменоломню.
– Камень – это камень, – возразил он. – А закаменелый человек… Ну, не знаю. Я не умею такое объяснять. Муг лучше меня разбирается в колдовских чарах, может, он чего скажет.
Клэй похолодел от дурного предчувствия:
– То есть получается, что ты… Значит, изваяние… не камень?
– Типа того. Я ничего не видел. Ничего не чувствовал. Ни голода, ни жажды. Просто… был. Внутри.
«Внутри?»
Клэй помотал головой:
– Так ведь это же… нет, не может быть.
В смехе Ганелона звучала горечь.
– Я не вру, Пузочес.
Он отвернулся и пошел дальше.
Ошеломленный Клэй так долго не двигался с места, что догонять Ганелона пришлось бегом.
– Погоди, значит, ты был жив ? И в полном сознании? Целых девятнадцать лет?
– Да, – не оборачиваясь, подтвердил Ганелон. – Ну, иногда вроде как засыпал, точнее, отключался. Но по большей части да, в полном сознании.
Клэй отказывался верить услышанному. Сам он, как и все остальные, полагал, что те, кого закаменяют, превращаются в камень. Вполне естественно, что он считал узников Каменоломни в некотором роде счастливчиками, поскольку срок заключения – не важно, десять лет или тысяча – для них пройдет в мгновение ока. Однако же, по словам Ганелона, эти изваяния, эти люди , молчаливо и недвижно стоящие в кошмарном темном подземелье, сохраняли способность размышлять.
Что происходит с разумом, предоставленным самому себе целую тысячу лет? Или десять лет. Или… девятнадцать.
Клэя замутило.
Он окликнул друга, но тот даже не замедлил шаг.
– Ганелон, погоди!
– Чего тебе, Пузочес? – бросил воин через плечо.
– Я… мне… ты уж… – бессвязно забубнил Клэй.
Ганелон обернулся к нему:
– Прощения просишь? Зря ты это. Извинения ничего не изменят.
– Ты, должно быть, нас страшно ненавидел, – выдавил Клэй, но не стал добавлять: «И сейчас, наверное, ненавидишь».
– Ну, было дело, – пожал плечами Ганелон. – Одно время ненавидел.
– Одно время?
Воин остановился:
– Лет десять или около того. Ненавидел Матрика за то, что он хотел жениться на своей капризной принцессе. Ненавидел Муга за то, что он тратил время на бесполезные поиски лекарства от черногнили вместо того, чтобы быть рядом с любимым человеком, тем самым, которого он пытался спасти. Кстати, на самом деле лучшее лекарство от черногнили – не соваться в Жуть. Никогда. Ненавидел Гэбриеля за то, что он повелся на вечные россказни Валерии о любви к чудовищам. А еще… Между прочим, Пузочес, вот тебя мне было ненавидеть не за что.
Клэй сглотнул:
– Не за что?
– Не за что. Я просто удивился, куда ты пропал, ведь тебя рядом не было, когда за мной пришли гвардейцы султаны. У меня друзей меньше, чем пальцев на руках, но тебя я всегда считал другом. Ты честный, смелый и верный, как никто. Короче, я в жизни не встречал человека лучше тебя, вот и подумал: мол, какое же я чудовище, если даже Клэй Купер от меня отказался.
От изумления у Клэя отвисла челюсть. Он смущенно потупился, терзаемый муками совести. Конечно, он мог бы сказать: «Я устал. Устал от битв, устал от убийств. От алчности Келлорека, от пьянства Матрика, от дурацких выходок Муга, от безмерной гордыни Гэбриеля… Я хотел обо всем этом забыть. А еще я думал, что ты заслужил свою участь, потому что убил не только нармерийского принца, но и множество ни в чем не повинных людей. Десять лет я провел, истребляя зло в мире, вот и решил, что без тебя жизнь станет чуть-чуть безопаснее».
Клэй мог все это сказать, но промолчал.
– Ладно, проехали, – буркнул Ганелон и пошел дальше.
Клэй хмуро побрел за ним. Вскоре с неба донесся глухой гул, и приятели спрятались под кроны замшелых деревьев – над лесом пролетала «Темная звезда».
Зачарованные служители Живокости, свесившись через поручни, пытались отыскать диву в чаще. Клэй подумал было, что они зря стараются: он своими глазами видел, как Живокость поразила молния, но сообразил, что та же участь постигла и Матрика, а он, Клэй, все равно бродит по Жути, разыскивая погибшего друга.
В голове Клэя мелькали смутные воспоминания; не так уж и давно, сидя за кухонным столом, он наотрез отказался пойти с Гэбриелем в Кастию, а тем более через проклятый лес. А потом сонная девятилетняя девочка задала отцу простой вопрос и заставила изменить свое решение…
Немного погодя из рощи неподалеку раздался женский крик. Клэй не успел пройти и трех шагов, а Ганелон уже пронесся через кустарник и исчез в зарослях. Продравшись сквозь густой подлесок, Клэй наконец-то вышел на поляну, где южанин угрожающе надвигался на хлипкого тролля в мятой шляпе, сидевшего на корточках рядом с Матриком и Живокостью – вполне себе живыми.
– Стой! – вскрикнул Матрик.
Тролль поднял руку. Клэй запоздало сообразил, что жест был приветственным, но Ганелон этого не понял и отрубил ее по самое плечо. Тролль завалился на спину. Матрик бросился между троллем и Ганелоном, который занес топор для следующего удара.
– Стой! Погоди! Он с нами!
Ганелон замер:
– Он… как это – он с нами?
Не успел Матрик и рта раскрыть, как на поляну выскочил Муг, размахивая алхимическим шаром:
– Жги злодея!
– Не смей! – заорал Матрик и снова прикрыл тролля собой. – Не надо его жечь. И убивать тоже не надо. Ребята, это Таяно, он хочет нам помочь. Он лекарь.
– Знахарь, – поправил его тролль, не обращая внимания на отрубленную руку.
Рана почти не кровоточила, а сама рука должна была отрасти за час, поскольку тролли обладали способностью восстанавливать поврежденные конечности. Тролль встал, оставшейся рукой отряхнул задницу, поправил мятую шляпу и хлопнул Матрика по плечу, будто старого приятеля:
– Я тут проследил, чтобы все было ништяк. Дружбаны ваши в порядке, только шмякнулись здорово.
Следом за волшебником на поляну вышел Гэбриель, дал знак Ганелону убрать топор и сказал:
– Мы в курсе. Матрик, ты как?
Если не считать расцарапанной щеки, Матрик выглядел гораздо лучше, чем после пребывания в Пасти Адрагоса.
– Да все нормально, – хохотнул он и ткнул большим пальцем в сторону дивы. – Она каким-то чудом долетела почти до самой земли, мне оставалось только держаться покрепче.
– Ага, он клевый чувак. Прям железный человек, – ухмыльнулся тролль, обнажив бурые зубы, а потом махнул рукой на Живокость. – А ей малехо не свезло – башкой здорово приложилась и крыло сломала, видите?
Правое крыло Живокости распласталось по земле, а левое криво торчало из-за плеча. Двух мечей дивы Клэй нигде не приметил и с облегчением вздохнул.
Матрик кашлянул:
– Кстати, о башке…
Живокость шевельнулась, недоуменно заморгала и, обведя всех взглядом, радостно обратилась к Ганелону:
– Привет!
К изумлению Клэя, в ее улыбке не было ни злобы, ни ненависти.
– Меня зовут Саббата.

Глава 32
Барабаны, бодяга и былое

Да катись оно все в мерзлую преисподнюю! Что еще за Саббата? – спросил Клэй Матрика – негромко, чтобы не услышала Живокость, которая шла позади с Ганелоном, Гэбриелем и Мугом; знахарь Таяно, пригласивший всех к себе домой на ночлег, вприпрыжку бежал чуть впереди и что-то мурлыкал под нос.
Оглянувшись, Матрик прошептал:
– Не помнишь, что ли? Кит же говорил, что ее так звали раньше, до того как она заделалась охотницей на беглецов. Пока вас не было, она ненадолго пришла в себя, ну и… Короче, не знаю, что там с ней случилось, но у нее не только крыло не в порядке. – Он постучал по виску. – Голова тоже. В общем, крыша съехала.
– Ну лучше уж так, – буркнул Клэй, посмотрев за плечо.
Несмотря на увечье, дива дружелюбно беседовала с Мугом. Когда она рассмеялась какой-то шутке волшебника, Клэй почувствовал, как внутри все сжалось, и сообразил, что чары Живокости по-прежнему действуют на окружающих.
Диве объяснили, что «Срамной престол» – ее корабль и что ее наняли в Контове для полета в Кастию через Жуть. К счастью, Живокость поверила объяснениям.
– Клэй?
– Что?
– Ты как думаешь?
«Лучше, чем слушаю».
– В смысле?
– Ну, может, она такой и останется? В смысле, навсегда. Может, из нее вышибло всю дурь и злобу?
– Это вряд ли, – сказал Клэй.
Матрик потер подбородок:
– А, ну да. Это я размечтался. И что с ней делать дальше?
«Сломать другое крыло и задать стрекача», – хотел было сказать Клэй, но вместо этого вздохнул:
– Не знаю. Поживем – увидим. Надеюсь, наша новая подруга Саббата пробудет с нами подольше.

Тролль жил под огромной ивой, длинные ветви которой плотной завесой ниспадали до самой земли. Под ветвями было темно, лишь кое-где висели грозди грушевидных плодов, испускавшие странное лиловое сияние. Тролль провел гостей по извилистой каменистой тропке, между рядами высоких душистых растений. Матрик, споткнувшись, чуть не смял одно из них. Таяно усмехнулся:
– Темно, да? Щас свет сообразим.
Он потянулся к низкой ветке, сорвал один из сияющих плодов, и тут Клэй увидел, что это вовсе не фрукт, а летучая мышь.
Таяно подвесил ее за коготь на свой длинный палец и держал, как фонарь.
– Изумительно! – сказал Муг.
Клэй передернулся, вспомнив созвездия сияющих пауков под крышей Муговой башни.
Ствол ивы украшали яркие наросты грибов, под которыми раскинулись лежаки из вполне безобидного мха. Тролль пригласил всех сесть, а сам начал снимать с шипастых плетей плюща высохшие грибы, заменяя их свежими, которые он доставал из кожаной котомки на плече. Грибы, проколотые шипом, испускали бледное сияние, и вскоре на нижних ветвях ивы засветились разноцветные грибные гирлянды.
Наконец Таяно с улыбкой подошел к гостям:
– Простите, что так долго. Двумя руками оно, конечно, быстрее.
Ганелон отвел глаза и пробормотал что-то, очень похожее на «извини».
– Ништяк, – усмехнулся тролль. – Скоро все будет путем, видите?
На левом плече уже отрастала новая рука, будто сухая губка, смоченная в воде.
Над горящими углями висел огромный железный котел, в котором булькало какое-то варево. Тролль вытащил из котомки связку мясистых ящериц и спросил:
– Жрать хотите?
Муг поспешно стащил с головы шляпу и начал принимать заказы: ягнятина с пряностями для Клэя, пирог для Матрика, филе радужной форели для Гэбриеля, стейк для Ганелона, который наконец решил, что еда из шляпы безопаснее, чем баланда тролля-знахаря. Живокость потребовала бутерброд с маринованным бананом и радостно захлопала в ладоши, когда Муг достал из шляпы заказанное. Тарелку макарон, заправленных сливочным маслом, волшебник вручил троллю, и Таяно ел одной рукой, довольно причмокивая и шумно втягивая в себя длинные макаронины.
Клэй был очень благодарен за приглашение переночевать в относительной безопасности, хотя и сознавал, что в проклятом лесу безопасных мест нет. За день он навидался столько ужасов, что хватило бы еще на девятнадцать лет, и теперь мечтал об одном – поскорее бы вернуться на «Срамной престол». Утешало лишь то, что Матрик нашелся живым и почти невредимым.
После ужина Таяно прошаркал к выдолбленной колоде, набрал в черпак какой-то жидкости и разлил по плошкам. Жидкость оказалась пивом, и Матрик вызвался попробовать его первым.
– Отменное пиво! – заявил он.
Немного погодя, убедившись, что Матрик не забился в корчах и не испустил дух, друзья тоже заценили напиток, а Таяно развлекал гостей, показывая свои бесценные сокровища.
Был там и древний друинский шлем с кольчужными наушниками для защиты длинных остроконечных ушей, и череп быка-циклопа – Клэй ни за что бы не поверил, что такой зверь существует, но посреди лобной кости зияла одна-единственная глазница. Доска для игры в четверицу была инкрустирована ониксом и перламутром (Таяно признался, что давным-давно съел все фигуры), а луннокаменный бюст какого-то позабытого экзарха Державы моргал, если на него долго смотреть. Драгоценных украшений было немерено: кольца и прочие безделушки, среди которых нашелся медальон, похожий на Келлореков, тот самый, который повелевал големами.
А еще у тролля обнаружились две книги в кожаных переплетах, с холщовыми страницами, и он решил во что бы то ни стало прочесть их вслух, до ужаса неразборчиво выговаривая слова. Одна называлась «Древей Дрей» (ее обожала Талли лет пять назад), а вторая оказалась иллюстрированным трактатом о любовных утехах троллей. По настоянию Таяно гости полчаса разглядывали самые интересные, по его мнению, страницы, и Клэй не находил места от смущения.
Наконец знахарь вытащил откуда-то замысловатую деревянную трубку в форме стужеземного мамонта с задранным вверх хоботом, поискал что-то в своем огороде, втиснул в углубление на мамонтовой спине цветок с клейкими коричневыми лепестками, поджег его горящей лучинкой, а потом вдохнул вьющийся из хобота дым, надолго задержав его в себе, и с наслаждением выдохнул. Сморщенное лицо тролля расплылось в широченной улыбке.
– Обалденная бодяга, – пробубнил он. – Лечит все на свете: поломатые бошки, поломатые крылья. Любую хрень и прожору сама сожрет, хоть снутри, хоть снаружи.
Таяно вручил трубку Живокости. Та дважды затянулась и передала трубку Мугу.
– О, спасибо! – просиял волшебник, набрал полные легкие дыма и, шумно кашляя, пустил трубку по кругу. – Бодяга? Я про такую траву никогда не слышал. Она психотропная? Галлюциногенная? А пахнет, как пастушье подспорье, только грубее, на грезолист чуть похоже. А когда вставлять начина… о-о-о-о, во-о-от, приход пошел! – Он растянулся на моховом лежаке и умолк.
Матрик приложился к трубке, а Ганелон помотал головой. Гэбриель тоже отказался и передал трубку Клэю.
– Нет, мне и так хорошо, – отмахнулся тот.
– Не артачься, – настаивал Гэбриель. – Рожа у тебя та еще – как будто по ней молотом саданули.
– Так оно и есть, – ответил Клэй с ухмылкой, отчего боль в носу вспыхнула с новой силой.
– Давай-ка затянись.
Опустившись на колени, Клэй зажег погасшую лучину и приложил губы к хоботу. Таяно широко улыбнулся, оскалив громадные бурые зубы и влажные темные десны:
– Кури, кури.
Зелье подействовало почти сразу. Исчезла боль в носу, заплывший глаз больше не дергался, спина не ныла и даже колени перестали скрипеть. Клэй улегся на моховой лежак и попытался облечь свои ощущения в слова, но слова ускользали, как рыбки в пруду.
Напоследок Таяно приберег самое ценное: три барабана, обтянутые кожей и обвязанные сыромятными ремнями. Тролль уселся, скрестив ноги, и водрузил барабаны на колени. Клэй только сейчас заметил, что отсеченная рука полностью восстановилась. Таяно с превеликим удовольствием поглядел на нее, для проверки постучал по краю барабана, поправил мятую шляпу и начал играть.
Тихие звуки отправили Клэя в путешествие.
Началось все медленно, неспешно. В памяти прокручивались назад события прошедших недель: сначала битва с Живокостью и ее приспешниками на палубе «Срамного престола», потом ошеломленный ужас в глазах Келлорека, выброшенного за борт; вот Гэбриель вытаскивает Веленкор из-под обломков; вот Тиамакс-арахнид, щелкая жвалами, наливает Матрику коктейль…
Потом Клэю почудилось, что он в одиночку стоит на арене «Макситона» и скелеты-зрители глядят на него пустыми глазницами, а он поворачивается – и в лицо ему рычат три головы химеры.
Рокот барабанов участился, и теперь воспоминания сменялись все быстрее. Вот пылает «Дебош». Вот кобольденок с яркими, как лампы, глазами угнездился среди острых клинков. Вот Раф Халдей с распухшим от змеиного укуса горлом грозится отомстить за свою смерть. Клэй выпустил горящую стрелу над седыми речными водами; увидел, как Листопад соскальзывает с виверновой спины, как Джайна выскакивает на дорогу; рассветной порой стоял на холме вместе с Джинни, глядел в ее глаза – иногда зеленые, иногда золотистые.
«Вернись домой, ко мне, Клэй Купер…»
Вот дочурка, сидя на плечах Клэя, радостно смеется, а потом он держит ее на руках – новорожденную. Вот его мозолистые ладони поглаживают тугую кожу на животе беременной Джинни. Вот ее губы касаются его губ в день свадьбы. Вот она, гневно сверкая глазами, жарко спрашивает в темной ночи: «Ты кто, человек или чудовище?»
Барабаны застучали дробно и часто. Время мчалось лихим скакуном, а Клэй, оседлав его, смотрел, как проносятся мимо воспоминания о лучших годах «Саги» – так много, что разобрать их можно было лишь урывками. Вот воинство живых деревьев осаждает городские стены. Вот крепость черного стекла, погребенная под вековой толщей земли. Клэй слышал смех друзей, вздохи бывших возлюбленных, предсмертные вопли и стоны тех, кого он убивал. Убивал. И убивал.
А вот Келлорек, жирный хитрюга, а за ним с усмешкой стоит Гэбриель.
«Тут говорят, ты драться мастак».
Внезапно барабанный бой замедлился, промежутки между ударами длились целую вечность, а потом застучали парно, отдаваясь в голове, как натужное биение усталого сердца.
Ба-бах! 
Нож царапает белую древесную кору.
Ба-бах! 
«Прошу тебя, не надо…» Мать просит пощадить ее, а испуганный мальчик прячется во мраке.
Ба-бах! 
Шелест дождя по крыше над кроватью. Громкие голоса в соседней комнате.
Ба-бах! 
Луч солнца пронзает густые кроны.
Ба-бах! 
Светловолосый мальчик показывает на луг за домом: «Почему туда нельзя?»
«Потому что, – отвечает почти позабытый родной голос, – там волки».
Ба-бах! 
Ба-бах! 
Ба-бах! 

Глава 33
Людоед

Клэй проснулся почти в полной темноте, лишь несколько разноцветных грибов по-прежнему испускали жутковатое сияние. Светящиеся летучие мыши улетели на охоту. «А на кого же они охотятся, если светятся в темноте? – рассеянно подумал Клэй. – Наверное, на светлячков». Матрик и Таяно наперебой соревновались в художественном храпе; Ганелон и Муг крепко спали; подремывал даже Гэбриель, который в последнее время вообще не смыкал глаз.
Живокость – или Саббата, как она теперь себя называла, – сидела, обхватив руками колени. Здоровое крыло одеялом прикрывало плечи, а сломанное криво торчало за спиной. Неверный свет догорающих углей озарял ее лицо: четко очерченный подбородок, дуги бровей, большие темные глаза, блестящие звездными озерцами. Клэй негромко кашлянул, давая понять, что проснулся.
Она с видимым усилием прервала размышления, взглянула на Клэя и улыбнулась. У того замерло сердце.
– Мне снились сны, – сказала она.
– Мне тоже.
– Хорошие?
Клэй вспомнил стоны матери в темноте и ответил:
– Нет, не очень.
– Вот и у меня такие же, – вздохнула она. – Хотя я, похоже, вспомнила кое-что о себе.
У Клэя пересохло во рту. Он быстренько перебрал возможные варианты дальнейшего развития событий: все они начинались с того, что Живокость перескакивает через угли костра, а заканчивались в основном смертью Клэя от руки в латной перчатке. Молот лежал далеко, до него было не дотянуться, если только рывком… Или лучше растолкать Ганелона? Если южанин проснется, то, может быть, они и уцелеют. Наконец Клэй, перебарывая страх, тяжело сглотнул и, стараясь не выказывать излишней тревоги, спросил:
– Что именно?
Дива закусила губу, чуть подумала и обратилась к нему со встречным вопросом:
– Тебе известно, как появляются на свет такие, как я?
«Ага, вылупляются», – чуть было не сказал Клэй, но вместо этого помотал головой, нет, мол, не знаю.
– Непорочное зачатие, – произнесла она.
– Чего? Глупости, такого не бывает, – выпалил Клэй и лишь потом сообразил, что это невежливо с его стороны.
Дива негромко рассмеялась:
– По слухам, мой отец заявил то же самое. Мать понесла, когда он был в Фантре. Потом он вернулся домой, на север, обнаружил, что жена в тягости, и едва ее не убил. И меня тоже. Я родилась ночью, и он выбросил меня, новорожденную, за дверь, в снег, как приношение Морозной Матери.
– Но ты выжила, – сказал Клэй.
– Выжила, – подтвердила она. – Я завернулась в крылья и не окоченела, так что наутро он нашел меня целой и невредимой, только очень голодной. После этого отец меня не трогал – видно, решил, что боги мне благоволят.
«Да что это такое с отцами? – подумал Клэй. – Отчего им так хочется испытывать своих детей на прочность? Почему сыновья и дочери должны доказывать, что заслужили отцовскую любовь? А вот материнская любовь безоговорочна и ничего не требует взамен».
– Когда я подросла, – продолжила Саббата, – оказалось, что соседские дети меня боятся. Меня считали чудовищем, дразнили гарпией. – Улыбка превратилась в зловещий оскал. – Только мне было все равно. Я устроила себе гнездо в пещере на высокой горе и уходила туда всякий раз, когда мне хотелось побыть одной. А потом, когда мои сверстники поняли, что словами меня не пронять, то перешли к кулакам и камням, а против этого боги и перья – плохая защита.
Клэй не знал, сочувствует ли он ей по-настоящему или из-за чар, но в ходе разговора наконец-то сообразил, что дива не собирается ни на кого нападать.
– Про это и был твой сон? – спросил он. – Как дети тебя мучают?
Дива еле заметно помотала головой:
– Нет. Мне снилось, что я их убиваю. Выслеживаю одного за другим и убиваю.
Злорадства в ее голосе не было – ну, Клэю так показалось, – но, очевидно, она не испытывала и особого отвращения из-за того, что зелье Таяно выявило в ней склонность к жестокости. Она говорила медленно и размеренно, будто в полудреме рассказывала, что ей привиделось.
– Первым был Барис, сын деревенского старейшины. Он приставил мне к горлу нож, а сам начал меня лапать и тискать, явно не собираясь на этом останавливаться. Я отняла у него нож и заколола насмерть.
Клэй поерзал, устраиваясь поудобнее. Бодяга избавила его от ноющей боли в спине, но выслушивать откровения дивы было неловко даже на мягком моховом лежаке.
– Ну, видно, Барис свое заслужил.
Саббата мельком взглянула на него:
– Конечно же заслужил. И Сакра тоже заслужила. Она меня столкнула с лестницы, поэтому я столкнула ее с утеса. А после Сакры пришел черед Кристофа. Он всегда избивал меня до полусмерти. Я его поймала, привязала к дереву и забрасывала камнями до тех пор, пока он не испустил дух.
Над головой дивы угасло голубоватое сияние очередного гриба, и теперь лицо Саббаты освещали только багровые отсветы догорающих углей.
– А Михса при любом удобном случае меня колола и царапала. Она мелкая была, младше меня и слабее, так они всем скопом навалятся, а она давай шпынять. Однажды грозилась выколоть мне глаза гвоздями. Ну, я ее и… – Саббата умолкла, то ли от стыда, то ли не желая подробно рассказывать о своей мести. – Она так плакала… умоляла ее помиловать. Не знаю почему, но я ее все-таки отпустила. Даже не стала брать с нее слова, что она никому не расскажет, кто над ней измывался. Наверное, хотела, чтобы все узнали, на что я способна.
Клэй примерно представлял себе, чем все кончилось, и задумался, был ли это просто сон, или все-таки Саббате, как и ему самому, одурманенному зельем, явились обрывочные воспоминания о прошлом.
Дива проморгалась, облизнула губы, и у Клэя перехватило дух.
– Я переночевала в гнезде, а наутро вернулась в деревню и увидела, что наш дом сожгли, а родителей убили. Отцу отрубили голову, тело бросили во дворе собакам на растерзание. Мать подвесили за ноги и забили камнями до смерти.
– А тебя не тронули, – задумчиво произнес Клэй.
– Не тронули. Не помню почему. И что потом произошло, тоже не помню. Все будто затянуто какой-то пеленой, дымкой или туманом, ничего не разглядеть.
Угас последний грибной фонарь, темноту освещали лишь тусклые угольки. Где-то в чаще дико взвыл какой-то зверь – по звуку было не понять, хищник или добыча, но кровь все равно стыла в жилах.
– Может, оно и к лучшему, что я не помню прошлого, – сказала дива.
В темноте голос ее звучал душевно, как родной.
– Это почему? – спросил Клэй.
– Потому что вряд ли я была хорошим человеком. После того, что случилось с родными… после того, как я обошлась со своими мучителями… Кем еще после этого можно стать, если не чудовищем?
«Вот именно – кем…»
Клэй и сам не понаслышке знал, как непросто расстаться с прошлым. Ему вспомнилось, как на него смотрел Раф Халдей, ужаленный змеей.
«Я тебя дождусь, Купер, – пообещал старый наемник. – И всех остальных тоже».
Что ж, призраку Рафа долго придется ждать отмщения – он попал в самый конец очереди, где немало и других желающих. Но сейчас Клэй представил себе, как после смерти Саббату встречает орава призраков, жаждущих мести, и первыми к ней бросаются трое детей, зловеще сверкая пустыми глазницами.
– Ну, по-моему, ты хорошая, – помолчав, сказал он.
Живокость дернула поломанным крылом – Клэй сообразил, что жест этот равноценен пожатию плечами.
– Может, сейчас и так. Таяно сказал, что мои воспоминания полностью никогда не вернутся или вернутся, но постепенно или, наоборот, все разом.
Из-за таких неопределенных предсказаний Клэй и не доверял лекарям, а тем более знахарям, но сейчас надеялся, что самое первое предположение все-таки сбудется и что он никогда больше не столкнется с той, что опалила его ненавидящим взглядом в Контове, а потом в грозу спикировала на палубу «Срамного престола». Впрочем, сказать об этом Саббате он не мог и взамен собирался произнести нечто банальное, но утешительное, как вдруг позади раздались шаги.
Клэй обернулся. Перед самым его носом покачивался острый каменный наконечник копья, а в сумраке белела жуткая рожа, размалеванная под череп. В сознание Клэя неумолимо, как червь в сердцевину яблока, вгрызлось слово: «людоед».

Как выяснилось, людоеда звали Джереми. Он с трудом изъяснялся на престольном наречии, но с Мугом нашел общий язык с помощью жестов и десятка слов, повторяемых раз за разом – очень громко и очень медленно.
– Неплохой парень, – сказал волшебник товарищам, когда Джереми с Таяно отошли поговорить в сад (тролль понимал гортанную речь местных жителей и, судя по всему, был знаком с новым гостем). – Он фуражир, добывает пропитание для своего клана, Костяных Морд. Во всяком случае, теперь понятно, почему они так разрисовывают физиономии. Кстати, племя обитает здесь неподалеку.
Матрик тихонько присвистнул:
– Хорошо, что мы туда не свалились, а то остались бы от нас одни косточки и, может быть, Жи… – Он оборвал себя на полуслове и продолжил: – Саббатины крылышки.
– Людоеды? Значит, это не выдумки? – уточнила Саббата. – Они и правда людей едят, что ли?
– Да, едят, – подтвердил Муг. – Но по большому счету им все равно, что за мясо – курятина, говядина, свинина, – лишь бы с кровью. С голодухи они совершают набеги на соседние кланы и едят всех убитых – и своих, и чужих.
– Ненормальные какие-то, – сказала Живокость.
Муг пожал плечами:
– Это как посмотреть. Мы в Грандуале убиваем друг друга запросто, по самым дурацким причинам, а людоедов называем дикарями… Между прочим, они делают из человеческих костей всякие орудия, из ушей и зубов – украшения, из кожи – одежду и шатры, а съедают все дочиста, даже глазные яблоки. По-моему, очень разумный подход.
Матрик приобнял волшебника за узкие плечи:
– А по-моему, это ненормально.
– Они не едят ни овощей, ни фруктов, – продолжил Муг. – Считают, что питаться растительной пищей – признак трусости. Из-за этого многие страдают цингой.
– Цингой? – встревоженно переспросила Живокость. – Это заразно?
– Нет, что ты! – успокоил ее волшебник. – Но целоваться с ними не советую – от человечины у них страшно воняет изо рта.
Она брезгливо скривилась, и Клэй невольно восхитился очаровательной гримасой.
– А что он здесь делает? – спросил Гэбриель.
Муг, погладив длинную шелковистую бороду, объяснил:
– Их вождь захворал, и Джереми послали к Таяно за лекарством.
– Это правильно, – сказал Матрик. – Бодяга у знахаря и правда обалденная. У меня сошли все синяки, затянулись все царапины и порезы, а рука зажила, прям как новенькая.
– И мое крыло тоже вроде ничего, – заметила Живокость. – Не то чтобы прямо как новенькое, но вполне сносно. Кстати, а вы не знаете, с какого перепугу я решила в грозу полетать?
– Нам пора, – напомнил Гэбриель, оставив вопрос без ответа. – Мы и так потеряли уйму времени. За ночь можно было бы дойти до корабля, сейчас уже бы летели.
Вернулись Джереми с Таяно. Людоед, покрытый бесчисленными шрамами, не только разрисовал физиономию, но и с ног до головы обсыпался каким-то зеленым порошком – и для маскировки, и для того, чтобы придать своей плоти неприятный вкус, назло врагам. Копье служило ему посохом, а из котомки за спиной торчал пук бодяги.
На прощание Таяно неловко обнял каждого из гостей:
– Слышь, хорошей вам дороги.
– Ага, – кивнул Матрик.
Джереми, который взирал на Живокость с плотоядным вожделением (Клэй очень надеялся, что оно вызвано не голодом, а влечением иного рода), едва не выпрыгнул из собственной шкуры, когда Муг заорал ему в лицо.
– МЫ УХОДИМ! – вопил волшебник, подкрепляя свои слова выразительными жестами. – НА КОРАБЛЬ! ПРИЯТНО ПОЗНАКОМИТЬСЯ. ЛЕЧИТЕ ВОЖДЯ! УДАЧИ!
– КИ ТОБАРА, – ответил дикарь на своем непонятном наречии. – ИК УКИБАН ДОНО ГАРУК.
– Он говорит, что немного нас проводит, – перевел Муг, что, в общем, было необязательно, поскольку Джереми обвел всех рукой, а потом пальцами изобразил шагающего человечка.
– ИККИ ДУКА ПУБАРУ. КУ ПАСА ПИКАРА.
– Он приглашает всех нас в становище Костяных Морд, на обед.
– На обед к каннибалам? – фыркнул Матрик. – Только через мой труп.
Клэй хлопнул его по плечу:
– По-моему, именно этого он и добивается.

Глава 34
Сгоревшая надежда

Путники расстались с Джереми час спустя. Людоед весело помахал им рукой и отправился на юг, не выказывая ни малейшего страха перед тем, что пойдет через чащобу в одиночку.
«Сага» в полном составе – пять человек – вместе с Живокостью шла по тропе, проторенной вчера Гэбриелем и Мугом. Здесь Клэй познакомился со множеством новых ужасов, которыми изобиловала Жуть. Для начала пришлось пересечь запутанный лабиринт овражков, затянутых полотнищами паутины, где обитали пауки размером с собаку.
У одной из развилок приятели столкнулись с эттеркапом – тварью, похожей на тощего старика с черными глазами навыкате, отвисшим животом и целым лесом длинных игл на горбу. Эттеркап загнал в полое бревно какого-то зверька и теперь яростно щелкал жвалами и метался от конца к концу, стараясь достать добычу.
Завидев путников, эттеркап присел на корточки и подобрался, готовый то ли напасть, то ли задать стрекача, смотря по обстоятельствам.
– Ты меня понимаешь? – спросил его Гэбриель.
Эттеркап кивнул, подозрительно разглядывая его блестящими бусинами глаз. Длинные пальцы твари оканчивались острыми когтями.
– Какая тропа ведет на запад?
Монстр наклонил голову, медленно вытянул тощую руку и указал назад.
– Спасибо, – сказал Гэбриель и решительно направился в противоположную сторону.
Эттеркапы слыли лжецами и имели привычку шипеть перед тем, как напасть. Вот и сейчас тварь злобно зашипела и бросилась на Гэбриеля, стараясь зацепить его костлявыми пальцами.
Клэй был готов к этому. Эттеркаповы когти, не причинив никому ни малейшего вреда, скользнули по Черному Сердцу, а Ганелон, который только и ждал подобного подвоха, взмахнул топором, одним ударом разрубив мерзкую тварь напополам.
Как только половинки перестали судорожно дергаться, из полого бревна выскочил красноглазый зверек, покрытый белой шерсткой. Больше всего он походил на восьминогого хорька с головами по обоим концам тела. Клэй припомнил, что видел такое создание в клетке у Муга. Обе головы злобно заверещали, и зверек ускакал прочь.
Выбравшись из овражного лабиринта, путники попали в лес, где высились безлистые деревья. Откуда-то наполз густой туман. Завитки его, как живые, щупальцами обвивались вокруг лодыжек, дергали за ноги. Клэй брел медленно, осторожно, будто ступая по мутной воде. Потом туману надоело, и он убрался восвояси.
Наконец показались знакомые места: вот облепленное грибами дерево, вот ручеек с кислой водой, над которой клубились едкие пары.
«Летучий корабль где-то там, впереди, – с облегчением подумал Клэй. – Почти пришли».
Немного погодя в чаще мелькнул белолицый, обсыпанный зеленым порошком дикарь, потом еще один, с грубо сработанным луком в руках.
– Может, он за нами погоню снарядил? – встревожился Матрик.
– Кто, Джереми? – спросил Муг. – Нет, он не станет. Просто дикари охраняют свои владения, боятся, что мы ненароком забредем в их становище, вот и провожают нас. – Он махнул рукой в сторону еще одной зеленоватой фигуры среди деревьев. – Со всеми почестями.
В тот же миг стрела с каменным наконечником вдребезги разбила хрустальный шар в набалдашнике Мугова посоха.
Волшебник побледнел:
– Ну ни хрена себе! Они на нас охотятся!
– Бежим! – крикнул Гэбриель, будто всем остальным это не пришло в голову, и схватился за Веленкор.
На широком клинке возник величественный древний лес. Ганелон, зловеще ухмыляясь, вытащил из-за спины Сирингу – он словно бы только и ждал, когда людоеды нападут, чтобы невозбранно их убивать. Боевой топор что-то зашептал – то ли сам себе, то ли Ганелону, то ли тем, чьей крови он вот-вот напьется.
Южанин кивнул Клэю – мол, ступай с остальными:
– Пошевеливайся, Пузочес. Я прикрою.
Тут со всех сторон набежали дикари, по-шакальи завизжали и затявкали, осыпая путников дождем кривых копий. Гэбриель отбил одно копье клинком, а второе, едва не пронзившее Матрика, разрубил пополам. Каменный наконечник ударил Клэя в грудь и раскололся, столкнувшись с алыми звеньями Ратной Шкуры.
«Хорошая у меня кольчужка», – подумал Клэй и поудобнее перехватил щит.
Теперь дикари прыгали с деревьев.
Первый приземлился рядом с Матриком и получил кинжалом в глаз. Следующий повалился на Муга и сбил его с ног. Волшебник взвизгнул. Его противник, выронивший копье при падении, потянулся к оружию, но Живокость тяжелым черным сапогом наступила на копье, переломив его пополам, а потом наотмашь врезала людоеду зазубренным наручем. Свободной рукой она схватила половинку копья и вонзила его в горло еще одному дикарю.
Взмахом щита Клэй отбросил в сторону людоеда, подскочившего справа. Дикарь врезался головой в дерево, стукнув по стволу, как глиняный горшок, расколотый о каменный пол. Другой дикарь занес было примитивный молот, но Клэй отбил удар своим и вторым взмахом раздробил бедняге череп.
Гэбриель сражался где-то впереди, а Ганелон отставал, со всех сторон окруженный орущими людоедами. У дикарей была забавная, но в целом дурацкая привычка сначала нападать на самых сильных, оставляя слабых напоследок, – якобы это свидетельствовало о храбрости и отваге в сражении. Сейчас эта привычка сослужила им недобрую службу: повсюду валялись разрубленные трупы.
Клэй подождал воина, и вдвоем они стали прокладывать себе путь сквозь дикарей. Топор Ганелона, окруженный багряной дымкой, безостановочно отсекал конечности и вонзался в животы, пахи и шеи, нанося смертельные раны, – дикари вмиг истекали кровью. Щит Клэя со стойкостью прибрежного утеса отражал удары копий и стрел, а сам Клэй время от времени крушил холодильным молотом черепа и конечности врагов.
Внезапно дикари прекратили безумную атаку, но не пустились в бегство, а наставили копья на Клэя с Ганелоном. Один из них завопил:
– ДУК! ДУК! ДУК!
Остальные подхватили клич, топая ногами и раскачиваясь, как змеи, завороженные звуками дудочки.
– ДУК! ДУК! ДУК! ДУК! ДУК! ДУК!
– Что это за дюка они выкликают? – пробормотал Ганелон. – Герцога, что ли?
«Этого еще не хватало», – подумал Клэй и пристально всмотрелся в чащу, смутно ожидая, что откуда-то из-за деревьев сейчас важно, будто лесной царь, выступит Листопад, в своем обтрепанном багровом плаще. К счастью, из чащи выскочил не друин, а огромный страшенный дикарь.
«А вот и Дук», – подумал Клэй.
Новоявленный людоед уступал Клэю шириной плеч, а Ганелону – мускулатурой, зато превосходил их высотой и размахом рук. Его ладони были величиной с небольшой щит, а набедренная повязка, больше подходящая обычному человеку, почти ничего не скрывала. Лысая голова на длинной тонкой шее выглядела до нелепого маленькой на огромном теле, не посыпанном зеленым порошком, как у прочих дикарей.
«А, это признак доблести», – сообразил Клэй. Зеленая присыпка делала мясо непригодным для еды, но Дук не собирался становиться чьим-то ужином.
Вооружился исполин по-простому – громадной костью какого-то чудовища, которое наверняка сам же и убил без особого труда.
– ДУК! ДУК! ДУК! ДУК! – неистовствовали дикари.
Исполин, наслаждаясь обожанием соплеменников, грозно зарычал и заколотил костяной дубиной о землю.
– Не возражаешь, если я с ним разберусь? – спросил Ганелон, вскидывая топор.
«С превеликим удовольствием», – хотел было ответить Клэй, но со вчерашнего дня он думал о рассказе Ганелона про Каменоломню и о том, как южанин возненавидел всех своих товарищей, кроме Клэя.
«Какое же я чудовище, – спросил себя Ганелон, – если даже Клэй Купер от меня отказался?»
«Какое же я чудовище…»
– Не ты… – буркнул Клэй.
Южанин вопросительно повел бровью.
– Ну, когда тебя поймали. Когда закаменили. Мы тебе не помогли, бросили в беде. Из страха за себя. Я решил, что ты получил по заслугам, – признался Клэй и, видя, как лицо Ганелона исказилось то ли от обиды, то ли от гнева, поспешно добавил: – Я был не прав. Я испугался. Любой из нас мог сделать то же, что и ты.
– Пузочес… – вздохнул Ганелон.
– Но теперь я тебя никогда не брошу, – заявил Клэй. – Всегда буду с тобой, плечом к плечу.
Ему хотелось сказать больше, попросить прощения за каждый миг, проведенный другом во мраке Каменоломни, но, к сожалению, проявления чувств Дука не интересовали. Великан, взмахнув дубинкой, бросился в атаку.
Громадная кость ударила оземь, как поваленное дерево, и Клэй с Ганелоном отскочили в разные стороны. По нелепой людоедской традиции Дук первым делом метнулся к Ганелону, ухватил его за щиколотку длиннющей ручищей и шваркнул о ближайший ствол. Оглушенный южанин в беспамятстве растянулся на земле, а дикарь, готовясь к очередному сокрушительному удару, занес громадную кость над головой.
Клэй подскочил к нему сзади и с лету грохнул молотом по костяной дубине. Дук, покачнувшись, резко обернулся и вложил все силы в замах. Клэй запоздало сообразил, что теперь целью атаки стал он сам, а не Ганелон, но воздух со свистом вылетел из груди, а Дук начал стремительно уменьшаться.
«Нет, – догадался Клэй, – это меня отбросило назад».
Он врезался в ликующих дикарей, и все кубарем повалились на землю.
– ДУ-У-У-УК! – заорали людоеды.
Клэй, понимая, что удар неимоверной силы переломил бы его, как тростинку, в очередной раз мысленно поблагодарил неуязвимую кольчугу Джека Погубителя и попытался встать, но ноги не слушались. Тем временем Ганелон уже пришел в себя и ринулся на врага, размахивая Сирингой. Великан, отпрыгнув, готовился к новому удару.
Поваленные Клэем дикари понемногу очухались и решили его удержать. Один смельчак кольнул его копьем в живот, на что Клэй ответил ударом молота промеж ног и пробормотал:
– Извиняться не буду.
Он вовремя заметил нацеленную на него стрелу и откатился в сторону. Стрела воткнулась в землю совсем рядом и разломилась на куски. Отскочившая щепка вонзилась Клэю под левый глаз. Второй дикарь, отбросив лук, прыгнул на Клэя, который успел с силой замахнуться и сокрушить Призраком шейные позвонки людоеда.
Третий дикарь вцепился Клэю в руку со щитом, и оба с трудом поднялись. Ременные петли, удерживавшие Черное Сердце на запястье, ослабли и растянулись. А потом произошло немыслимое.
Дикарь сорвал щит с руки Клэя.
Забыв о Ганелоне, теснящем Дука, и стараясь не обращать внимания на внезапно опустевшую правую руку, Клэй уставился на дикаря и процедил сквозь зубы:
– Дай сюда.
Дикарь поглядел на свою добычу, перевел взгляд на Клэя и дрогнул. Клэй это сразу понял и напряженно, со сдержанным жаром, произнес:
– Немедленно.
Дикарь осторожно поднял щит и протянул его Клэю. Клэй дрожащими руками принял искореженный кусок дерева, будто мать – новорожденного младенца. Дикарь попятился, отскочил и со всех ног улепетнул в чащу.
– ДУ-У-У-У-У-УК!
Клэй резко обернулся, торопливо затягивая на руке ременные петли щита. Что случилось с Ганелоном?
Тем временем дикарский паладин нанес очередной удар, и Ганелон снова растянулся под тем же деревом, которое теперь заметно накренилось. Сам Дук, выбившись из сил, приближался к воину гораздо медленнее.
Клэй бросился бежать, но через три шага у него подкосились ноги. Он припал на колено и, пытаясь хоть как-то отвлечь исполина, швырнул в него молот. Описав в воздухе дугу, молот чудесным образом угодил Дуку в затылок. К несчастью, дикарская черепушка оказалась слишком твердой. Не успел Клэй обрадоваться своему меткому броску, как Дук уставился на него крошечными, близко посаженными глазами и захохотал.
Тут Клэй увидел, что Ганелон встал. Дук, хоть и не блистал умом, заметил взгляд Клэя и обернулся как раз в тот миг, когда Ганелон занес свой легендарный смертоносный топор. Однако же удар предназначался не Дуку – дикарь был слишком далеко, – а дереву, под которым только что отдыхал сам южанин.
Сиринга прошла сквозь надтреснутый ствол как сквозь масло, и огромное дерево рухнуло, будто десятитонный пьянчуга, в лепешку расплющив и самого Дука, и полдюжины его соплеменников, что бесновались неподалеку.
– Дук! Дук! – пискнул какой-то дикарь.
Воцарилось ошеломленное молчание.
Внезапно Клэй услышал низкое гудение, которое становилось все громче и громче, пока не переросло в громовой рев. Деревья задрожали, с трепещущих ветвей посыпалась жухлая листва.
Низко, над самыми головами, кружила «Темная звезда». Приливные двигатели забрызгивали кроны деревьев мелкой моросью. Дикари, напуганные грузным кораблем, разбежались в разные стороны, как мыши от тени ястреба.
Землю несколько раз тряхнуло, что-то зарокотало и стихло. Клэй с Ганелоном опасливо переглянулись. Клэй подобрал молот, и приятели отправились по следу убежавших товарищей.
– А ты здорово бился, – прохрипел Клэй на ходу.
Ганелон чуть скривил губы в подобии счастливой улыбки:
– Знаю.
Вслед за Гэбриелем и остальными они наконец добрались до каменистого распадка, где за день до того оставили летучий корабль. Земля под ногами горела – на выжженной дочерна пустоши кое-где еще пылали костры. Чахлые деревца разнесло в щепу. Пока Клэй пытался сообразить, что здесь произошло, с борта «Темной звезды» начали сбрасывать бочки смолы.
«Нет, только не это!» – обреченно подумал Клэй.
Бочки, разбрызгивая огненные струи, летели на палубу «Срамного престола». Паруса вспыхнули, как пергамент. За считаные мгновения корпус корабля превратился в золу.
В свете алхимического пламени Клэй увидел, как Гэбриель, едва не падая на колени от отчаяния, оперся на Веленкор, будто на костыль. Чуть в стороне Матрик присел на корточки и сгорбился, а Муг снял шляпу и склонил плешивую голову. Клэй с Ганелоном побрели к Живокости, которая стояла, глядя, как «Темная звезда» скрывается за лесом на западе.
Клэй украдкой покосился на диву – не вспомнила ли та чего, но в глазах Живокости читалось лишь смятение.
– Это был мой корабль? – спросила она с ноткой грусти в голосе, кивая на тлеющие развалины «Срамного престола».
Клэй вздохнул. «Не смей! – напомнил себе он. – Не думай, что уничтожена единственная возможность быстро добраться в Кастию и вернуться домой. Не думай, сколько времени пройдет, прежде чем ты снова увидишься с женой, услышишь смех дочери. Не думай об этом, иначе прилюдно разрыдаешься, а это сейчас никому не нужно».
– Да, – ответил он.
Темные глаза дивы взметнулись к небесам.
– Кто это?
«Кучка сраных долболомов», – мысленно обозвал их Клэй, а вслух сказал правду – ну, отчасти:
– Охотники за беглецами.
Живокость недоуменно свела брови:
– А почему они за вами охотятся? Вы преступники?
«Это смотря, кого спрашивать».
– Им нужен Матрик, – объяснил Клэй. – Его жена – королева Агрии. Он от нее ушел, а она теперь жаждет его смерти.
– Почему?
– Потому что у них с Матриком пятеро детей и все – не от него. По-моему, она боится, что он обрюхатит первую, кто над ним сжалится, и обзаведется законным наследником агрийского престола.
Дива насмешливо фыркнула.
– Тебе смешно, да? – яростно вскинулся Гэбриель, не скрывая гнева.
Клэй сообразил, что Гэб наверняка винит Живокость за уничтожение «Срамного престола». Разумеется, Живокость и была в этом виновата, но после падения за борт она стала совсем другой.
– Мне… Нет, не смешно, – смутилась дива. – Прости, пожалуйста.
Гэбриель мрачно взглянул на нее и сделал шаг вперед, волоча за собой меч. Клинок Веленкора отражал рыбешек, резвящихся в бурном потоке, – казалось, они вот-вот выпрыгнут из воды в чуждый им мир. Гэбриель, скользнув по диве взглядом, посмотрел куда-то за нее и посуровел еще больше.
Ганелон подтолкнул Клэя плечом, и оба медленно обернулись.
На опушку леса высыпало людоедское воинство. Дикари стояли с копьями и луками наизготовку, со свистом крутили пращи, подносили к выпяченным губам духовые трубки с отравленными дротиками. Впрочем, нападать они не спешили. Два людоеда вышли вперед и опасливо направились к незваным гостям.
Одним из людоедов оказался Джереми, который громко и раздельно представил своего спутника:
– ОТЕЦ. ТЕРЕЗА.
– Тереза? – недоверчивым шепотом переспросила Живокость.
– Дикарь живет безымянным до тех пор, пока впервые не убьет врага, – торопливо зашептал Муг. – А потом он в одиночку съедает труп и берет себе имя убитого, не важно, мужское или женское. Среди дикарок нередки имена Уильям или Тодд. А вот дикари с женскими именами встречаются не часто. Наверное, потому, что женщины гораздо умнее и не суются к людоедам под нож.
– МОЯ ТЕРЕЗА, – подтвердил отец Джереми, а Клэй пришел к выводу, что дикари умеют разговаривать только на повышенных тонах. – МОЯ СТАРЕЙШИНА КОСТЯНЫЕ МОРДЫ. МОЯ ПРОСИТЬ МИР. – Он широко развел руками и умоляюще поглядел на Ганелона, точнее, на окровавленный топор в руках южанина. – БОЛЬШЕ НЕ УБИТЬ, ДА?
– Это уже смотря по обстоятельствам, – сказал Ганелон.
– СМОТРЯ ПО ОБСТОЯТЕЛЬСТВАМ, – повторил Тереза, совершенно не понимая смысла слов. – ВЫ ИДТИ СТАНОВИЩЕ. ГОВОРИТЬ ВОЖДЬ. МЕНЯТЬ.
«Что менять?» – мысленно удивился Клэй.
Гэбриель встал рядом с ним и сказал:
– Ни в какое становище мы не пойдем. Если ваш вождь хочет с нами поговорить, пусть сам сюда приходит. И чем скорее, тем лучше, потому что нам пора.
Старейшина помотал головой.
– ВОЖДЬ НЕ ИДТИ. ВОЖДЬ БОЛЕТЬ. ВЫ ВЫБИРАТЬ: ИДТИ ИЛИ ДРАТЬСЯ. ИЛИ МЫ УМИРАТЬ. ИЛИ ВЫ УМИРАТЬ. СМОТРЯ ПО ОБСТОЯТЕЛЬСТВАМ, – заключил он, и Клэй сообразил, что от старейшины все-таки не ускользнул смысл слов Ганелона.
«А Тереза-то не дурак».
– Да ну их на фиг, – сказал Ганелон. – Пара десятков мешков с костями против нас шестерых? – Он презрительно сплюнул. – Не вопрос.
– Не вопрос? – ехидно переспросил Матрик. – Тебя, герой, держат под прицелом не меньше пятнадцати лучников. Между прочим, ты больше не каменный.
Ганелон открыл было рот, но Гэб жестом остановил южанина и обратился к Клэю:
– А ты как думаешь?
Глядя на размалеванные мелом лица над стеной плетеных щитов, ощетинившихся копьями и стрелами, Клэй пытался сообразить, отравлено ли оружие. Дротики в духовых трубках – наверняка. И возможно, наконечники стрел и копий.
В общем-то, было все равно, где устраивать сражение – здесь или в становище. Скорее всего, Тереза привел с собой всех оставшихся воинов Костяных Морд. Племени невыгодно терять людей, а после гибели Дука каждый боец на счету, ведь междоусобные распри еще никто не отменял. Именно поэтому Костяные Морды и вынуждены предложить переговоры.
– Что ж, пойдем с ними, – наконец произнес Клэй. – Все одно хреново.

Глава 35
В становище людоедов

Вслед за дикарями путники побрели по чаще на юг и остановились на ночлег у белого мелового утеса. Гостям предложили заночевать в просторном шатре из шкур, который еще недавно принадлежал дикарскому паладину Дуку. Тереза принес им ужин – груду отрубленных рук. Гэбриель от имени всех вежливо отказался, и второй день подряд Клэй с радостью набросился на угощение, извлеченное из Муговой шляпы.
Наутро вся компания пошла на запад. День выдался душным и жарким, над лесом висела горячая влажная дымка. Деревья поражали своими размерами: толстые корявые стволы и за минуту было не обежать. Рыжие обезьяны, прячась в густой листве, долго следили за путниками, а потом вдруг дружно заверещали и стали швыряться пометом.
Поначалу Клэй решил, что это такое безобидное обезьянье развлечение, однако, когда комок дерьма угодил на лысину Джереми, людоед заорал дурным голосом – кожа зашкворчала и пошла пузырями. От вонючих снарядов загорались плетеные щиты, которыми безуспешно пытались прикрыться дикари. Тереза приказал метать в обезьян копья и стрелять из луков. Зверьки разбежались, только один, пронзенный стрелой в грудь, свалился на землю.
Разумеется, Муг тут же бросился его разглядывать.
– Святая Четверица, это же искришки! – воскликнул волшебник, но спутники, не разделяя его восторгов, непонимающе уставились на него. – Охфордские мудрецы считают их выдумкой. А я нашел неопровержимое доказательство существования рода пироматов: пламианы, гореллы, огнеутаны… О боги, да ведь это же отдельная, неизвестная науке ветвь…
Не дожидаясь, пока обезьяны вернутся, дикари поспешили уйти подальше, и Гэбриель с товарищами последовали их примеру. Клэй притворился, что не заметил, как Муг, опасливо озираясь, запихнул дохлого зверька в бездонную суму.
Небо уже залиловело, когда старейшина объявил, что становище близко. Клэй, вытянув шею, разглядел на холме частокол – на колья были насажены обезглавленные, раздувшиеся от жары трупы. Тереза вывел всех к узенькой тропке, вьющейся по склону, на котором там и сям тоже красовались колья, только с отрубленными головами, иссохшими и не очень. Старейшина согнал с одной из голов ворону, клевавшую гниющий глаз.
От кочевнических поселений, которых Клэй навидался в своих странствиях, становище отличалось лишь тем, что скота здесь не было, зато имелось множество расчлененных трупов. У тлеющих очагов поленницами были сложены отрубленные руки и ноги; на деревянных распялках сушились куски содранной кожи; в грубо сколоченных клетках сидели унылые пленники – по большей части дикари из соседских племен, – покорно ожидая отправки в котел.
Клэя и его товарищей попросили подождать у каменного столба, к которому был прикован огромный эттин – за обе шеи.
В свое время Клэй встречался с эттинами. Несмотря на устрашающие размеры и чудовищную внешность, они были весьма миролюбивыми созданиями, но, как к любому дикому зверю, к ним следовало приближаться исключительно с добрыми намерениями: с разозленным эттином справиться было не просто.
Правда, у тех, кто сталкивался с двухголовым великаном, первым делом возникало желание либо пуститься наутек, либо немедленно прикончить чудовище.
Одна из голов эттина заметила взгляд Клэя и зубасто улыбнулась:
– Здравствуйте вам!
– А… – выдавил Клэй из пересохшего горла. – Привет.
– Славный денек выдался, правда? – продолжил эттин.
Клэй посмотрел на небо, затянутое лиловыми грозовыми тучами.
– Могло быть и хуже, – ответил он, пожав плечами.
Эттин кивнул, грохнув ошейником:
– Верно подмечено. Я и сам так считаю.
Вторая голова, очнувшись от дремы, повернулась к Клэю, и он едва не отпрянул от ужаса: на жутко обезображенном лице багровел расплющенный нос, в безгубом рту пеньками торчали раскрошенные зубы, шишковатый череп облепили жиденькие пряди волос, а глаза затягивали бельма – сизые, как скисшее молоко. Из первых же слов стало ясно, что голова слепа.
– К нам кто-то пришел, братец?
– Да, Дейн, к нам пожаловали высокие гости, – подтвердила первая голова. – Судя по всему, знаменитая банда. Простите, я не расслышал ваших имен…
– Клэй Купер, – ответил он, изо всех сил стараясь не таращить глаза на уродца, и представил остальных, не забыв назвать Живокость ее новым именем, Саббата.
Гэбриель, не отводя глаз от горных вершин на западе, рассеянно поздоровался. Ганелон молча кивнул. Матрик помахал рукой, а Муг, как всегда дружелюбный, пожал эттину руку и назвался сам:
– Аркандий Муг, архимаг и алхимик-любитель.
– Приятно познакомиться, Аркандий, – сказала первая голова. – Меня зовут Грегор, а вот этот пригожий молодой человек – мой брат Дейн. Поздоровайся, Дейн.
– Привет, – сказала вторая голова.
Клэй, занятый сопоставлением слова «пригожий» с уродливой образиной напротив, с облегчением позволил Мугу продолжить беседу.
– Рад знакомству, – сказал волшебник.
Мимо с криком пробежали двое чумазых ребятишек: один гнался за другим, размахивая отрубленной рукой, как дубиной.
– Хоть и не при самых лучших обстоятельствах, – продолжил Муг.
Грегор – первая голова – пожал своим плечом и заявил:
– Что вы, лучших обстоятельств и быть не может. Мы с братом вот уже несколько месяцев гостим у племени Костяных Морд. Наши радушные хозяева подарили нам вот эти прекрасные ожерелья, ежедневно устраивают для нас пиршества, потчуют жареными фазанами и подогретым вином, а мы взамен помогаем им построить хорошо укрепленную стену вокруг их славного селения.
«Хорошо укрепленная стена», окружавшая «славное селение» людоедов, являла собой хлипкий частокол, украшенный трупами и скабрезными рисунками кровью, намалеванными на кольях.
– Ожерелья? – недоуменно переспросил Муг. – Но это же…
– Неимоверная роскошь, не правда ли? – Грегор заговорщицки подмигнул волшебнику. – Жаль, конечно, что Дейн не видит всей этой красоты. Мой брат, бедняга, уродился слепым, поэтому мне приходится описывать ему наше окружение.
Дейн с устрашающей улыбкой коснулся железного ошейника и произнес:
– Даже на ощупь прекрасно.
– Совершенно верно, – согласился Грегор. – Не удивлюсь, если окажется, что ожерелья работы друинских мастеров.
Клэй не удивился бы, если бы оказалось, что ошейник снят с дохлого вола, впрочем ни сам Клэй, ни Муг говорить этого не стали.
– Наверное, вы правы. – Волшебник печально улыбнулся, влажно блестя глазами. – Ах, да что же это я! Конечно правы. Это несомненно работа друинских мастеров.
Кошмарная улыбка Дейна стала еще шире, а Грегор благодарно кивнул Мугу.
Трое дикарей протащили в сетях трупы своих соплеменников, погибших в сражении – по большей части с Ганелоном, но и с остальными тоже. У Клэя сначала мелькнула мысль, что их похоронят с почестями, но он вовремя вспомнил, где находится. Жители становища провожали сети голодными глазами, ничуть не смущенные тем, что завтра будут пожирать своих вчерашних друзей; у многих текли слюнки при виде поверженного Дука.
Тем временем Грегор описывал брату отвратительную сцену:
– Храбрые охотники вернулись в становище с богатой добычей! Ах, Дейн, видел бы ты это изобилие! Здесь и пятнистые косули, и огромный белый олень – его раскидистые рога взрывают глубокие борозды в земле. Вот пронесли пять… нет, шесть связок тетеревов, а еще – жирных индюков и, конечно же, фазанов. Тебе не надоели фазаны, а?
– Нет, что ты! – воскликнул Дейн.
Дикари уже давно скрылись в становище, а Грегор все еще описывал победное возвращение охотников – с такими достоверными и яркими подробностями, что Клэй едва не закрыл глаза, чтобы мерзость окружающего не мешала наслаждаться рассказом. Уродливая физиономия Дейна выражала такое трогательное блаженство, что душу Клэя обволокло теплом, словно где-то зазвучала знакомая мелодия, а под бок уютно пристроилась мурлыкающая кошка.
В рассказах Грегора возникал сказочный мир, намного привлекательнее того, в котором на самом деле жили братья. Клэй решил, что это поразительная способность – своего рода вышняя благодать, дарованная богами проклятому миром существу.
Все это было очень… очень благородно.
Немного погодя из шатра вождя вышел Тереза, проковылял к Гэбриелю и товарищам и заявил, воздев три пальца:
– ИДТИ К ВОЖДЬ. ДВА ВНУТРЬ.
Гэбриель удивленно склонил голову набок:
– Два? Или все-таки три?
– ДВА, – подтвердил Тереза, показывая все те же три пальца.
– Не пони… – Гэбриель покачал головой. – Ладно, проехали. Клэй, Муг, пойдем.
Старейшина не стал возражать, когда в шатер отправились не двое, а трое.

Конический шатер вождя был сооружен из высоких жердей, обтянутых невесть чьими шкурами. Внутри висела пелена густого дыма, который тянулся к отверстию в вершине шатра. Запах дыма был очень знакомым.
Клэй взглянул под ноги, обнаружил, что стоит на мягком коврике с надписью на престольном языке: «Добро пожаловать», и только хотел что-то сказать, как его оборвал возглас Муга:
– Кит!
У входа в шатер, под охраной дикарей, стоял гуль, о котором Клэй совершенно забыл. К простынному одеянию Кит добавил алый шелковый шарф, прикрыв жуткую рану на шее.
– Приветствую вас, господа. Прошу прощения за то, что оставил корабль без присмотра, но наши радушные хозяева очень настойчиво зазывали меня в гости.
– Корабля больше нет, – сообщил Гэбриель. – Он сгорел.
Кит недоуменно поморщился, собираясь что-то спросить, но волшебник бросился к нему и сжал в объятьях:
– Я думал, ты покойник.
– Так ведь я и есть покойник, – пробормотал гуль.
Тереза вручил гостям плошки, наполненные чем-то, напоминающим вино. Клэй с опаской разглядывал свою, а Кит сделал крохотный глоток и заявил:
– Это кровь.
– Человеческая? – уточнил Муг.
Клэй изумленно уставился на него:
– Тебе это важно?
Волшебник озадаченно уставился в плошку.
– ИДТИ! – заорал Тереза и поманил гостей дальше.
Посредине шатра, в кострище, на тлеющих углях стояли черепа, набитые, судя по запаху, волшебной травкой Таяно. Из пустых глазниц валил дым. По другую сторону кострища, на груде черных мехов, возлежал вождь Костяных Морд. Клэй, весьма смутно представлявший, как именно должен выглядеть повелитель людоедов, с изумлением увидел перед собой голую бабу невероятной толщины и внутренне содрогнулся: это ж сколько мяса надо сожрать, чтоб так разжиреть?
Все тело людоедши покрывал слой мела; массивные конечности походили на толстенные колбасы, туго перевязанные на запястьях и щиколотках; огромные груди свисали просиженными подушками, а пухлый подбородок покоился еще на нескольких, не менее пухлых. Голову венчало замысловатое, на манер строительных лесов, сооружение из мелких костей, сквозь которые, будто плети вьюнка сквозь садовую решетку, пробивались спутанные черные кудри. В одной руке толстуха сжимала череп, выкрашенный алым и отполированный до блеска, а другую усердно разминала молоденькая прислужница.
– О грандуальские боги, – ахнул Муг. – Видите, что у нее с пальцами?!
Клэй присмотрелся внимательнее: пальцы толстухи скукожились и почернели, будто обугленные головешки. Внутренне содрогаясь от ужаса, Клэй сдержался и все-таки не произнес слова, отдававшегося в мыслях, как проклятие.
Черногниль.
Людоедша не просто захворала, а, считай, уже умерла. Муг уставился на пораженные черногнилью пальцы как на заклятого врага.
Старейшина опустился на колени и что-то прошептал на ухо толстухе. Она молча протянула ему алый череп. Тереза отошел к кострищу, приподнял верхушку черепа, набил его клейкими комочками бодяги и поставил на тлеющие угли. Как только из черепа повалили дымные клубы, старейшина выхватил его из кострища и отнес толстухе. Она взяла череп пухлой рукой, поднесла к лицу, глубоко затянулась дымом из мертвенного оскала и снова повалилась на мягкое меховое ложе, а потом, неторопливо выдохнув длинную дымную струю, что-то негромко сказала старейшине.
Тереза, не поднимаясь с колен, обратился к трем товарищам:
– ВОЖДЬ РАД ВЫ ПРИДТИ. НАДО МЕНЯТЬ.
– Что менять? – спросил Гэбриель.
– ВОТ ЭТОТ, – заявил старейшина, указывая на Кита. – МЕРТВЯК. ПЛОХОЕ МЯСО. НЕТ ЕСТЬ.
Гуль смущенно потеребил алый шарф на шее:
– Верно, я невкусный.
– МЕНЯТЬ ДРУГОЙ, – продолжил Тереза. – ОДИН ЗА ОДИН.
– Ты хочешь, чтобы мы обменяли Кита на… на кого-то еще? – процедил Гэбриель.
Тереза кивнул:
– ДА. МЕНЯТЬ БАБА-КРЫЛЬЯ.
– Они хотят, чтобы мы отдали им Саббату, – сообразил Клэй.
– Живокость, – поправил его Гэб. – Я не возражаю.
Тереза, просияв, сообщил вождю хорошую новость.
Муг с трудом отвел глаза от почерневших пальцев толстухи:
– Да ты что?! Как это – отдать им Саббату?!
– А кто такая Саббата? – спросил Кит.
– А что в этом такого? – вскинулся Гэбриель. – Она не с нами, и вообще она хотела нас убить, забыл, что ли?
– Ну да, но…
– Что – но? Она переменилась? А что будет, если она назад переменится?
– Я совершенно ничего не понимаю, – пробормотал Кит.
– Может, она и не переменится, – заявил Муг, стараясь убедить и себя, и Гэбриеля. – Таяно сказал, что она может остаться такой на всю жизнь.
– Или завтра станет прежней, – возразил Гэб. – Короче, Муг, выбор у нас невелик: или она, или зомби.
– Не зомби, а ревенант, – поправил его Кит, но ни Гэбриель, ни волшебник не обратили на него внимания.
– И что, мы ее вот так возьмем и отдадим? – возмущенно воскликнул Муг. – Ее же сожрут!
– НЕТ ЖРАТЬ, – вмешался Тереза. – НЕТ ЖРАТЬ БАБА-КРЫЛЬЯ.
Муг чуть успокоился, да и Гэбриель тоже несколько расслабился.
– БАБА-КРЫЛЬЯ РОЖАТЬ ДЕТИ, – добавил старейшина.
Муг в отчаянии всплеснул руками:
– Рожать?! Гэбриель, они хотят, чтобы она производила им приплод… И ты на это согласен?!
– С ней беды не оберешься.
– Нет, это с тобой беды не оберешься! – Муг ткнул пальцем в доспех Гэбриеля. – Тьфу, да клянусь вислыми мудями проклятого Отступника, даже со мной беды не оберешься. А Ганелон – тот и вовсе стихийное бедствие хреново… Ох, прошу прощения, – сказал он толстухе, но та вроде бы так ничего и не поняла. – Ну да, у Саббаты неприглядное прошлое. Велика важность. У нас у всех неприглядное прошлое, гордиться особо нечем.
Вспомнив о Ганелоне, заключенном в темницу собственного тела, Клэй сказал:
– Мы не отдадим Живокость… или как там ее, Саббату. Так поступать негоже.
Гэбриель устало вздохнул:
– Ладно, уговорили. Значит, оставляем им Кита?
– По-моему, мы это уже обсудили, – сказал гуль. – Вдобавок я плохо приспособлен к деторождению.
– Никого мы не оставляем, – заявил Клэй.
– Что ж, тогда будем драться, – сквозь зубы процедил Гэбриель и вгляделся в дымный сумрак шатра, пытаясь пересчитать охранников.
Вообще-то, Клэй уже насчитал шестерых, включая и дряхлого немощного старца, державшего копье острием вниз.
– Мы с тобой справимся с этими, – сказал он Гэбриелю и обратился к волшебнику: – Муг, беги наружу и предупреди остальных. Подожгите что-нибудь, откройте клетки с пленниками. А мы с Гэбом тут разберемся. Все понятно?
– Нет, – закрыв глаза, вздохнул Муг.
– Отлично. Тогда… погоди, как это нет?
– Поступим иначе, – сказал волшебник. – Все будет гораздо лучше, вот увидишь. Никого ни убивать, ни отдавать не придется.
Клэй переглянулся с Гэбриелем. Вождь смотрела на них, будто ожидая чьей-то смерти, чтобы вгрызться в свежий труп.
– Муг, по-моему, притворяться мертвыми нам сейчас не с руки. Мало ли что…
– Ага, не с руки, – сказал волшебник, снимая остроконечную шляпу. – Зато вот, с головы.

Глава 36
Странствия

Муг был прав: все обошлось без кровопролития, хотя сам он едва не расплакался, когда в конце переговоров вручил волшебную шляпу Терезе, а тот, в свою очередь, передал ее вождю, которая запустила руку внутрь и вытащила кусок сырого мяса.
– Она ею неправильно пользуется! – пожаловался Муг.
Толстуха проглотила мясо, почти не жуя, и удовлетворенно рыгнула. Тереза счел нужным перевести это на престольный язык и объявил:
– ВОЖДЬ ХОРОШО.
– Еще бы плохо, – проворчал Муг. – Эта… эта моржиха теперь всю жизнь будет жрать свежие стейки, а мы… а нам… – Он умолк, огорченно поглаживая длинную бороду.
Клэй решил утешить приятеля и приобнял его за плечи:
– Муг, ты не…
– Пальцы! На пальцы посмотри, – прошептал волшебник.
– Да видел я…
– Нет, не видел. Клэй, да посмотри же! – все громче и громче настаивал Муг, а потом вцепился в Клэя, дрожа всем телом, как ребенок, вытащенный из проруби. – Пальцы исцелились …
Клэй сокрушенно покачал головой: ерунда все это. Черногниль невозможно исцелить. Она расползалась. Она иссушала плоть и разъедала внутренности. Черногниль убивала. Всегда. Без исключений.
Муг, улыбаясь от уха до уха, подпрыгивал от нетерпения:
– Клэй, да взгляни ты! Все пальцы зажили, она их облизывает.
Толстуха и впрямь облизывала пальцы, которые еще недавно выглядели обугленными головешками. А ведь от черногнили нет спасения…
Или все-таки есть?
Муг, выскользнув из-под руки Клэя, бросился к толстухе. Охранники рванулись его остановить, но Тереза удержал их небрежным взмахом руки. Волшебник отогнал прислужницу, опустился на колени у ложа, пошевелил пальцами, как вор, готовящийся взломать очень сложный замок, и вежливо осведомился:
– Вы позволите?
Толстуха повела дебелым плечом, протянула Мугу правую руку, а левую снова запустила в шляпу и извлекла оттуда сырую куриную ногу.
Волшебник, изумленно разглядывая пухлые розовые пальцы, бормотал себе под нос:
– Невероятно! М-да, гибкость еще не вернулась, но в целом… Нет, это просто поразительно.
Кашлянув, Тереза указал на ноги толстухи:
– КОЖА КАМЕНЬ НЕТ. ХОРОШО.
И в самом деле, черная корка, покрывавшая правую ногу, отвалилась, как только вождь поджала пальцы.
Муг, рассмеявшись, захлопал в ладоши:
– Прекрасно! Великолепно! – Он обернулся к друзьям. – Это из-за бодяги. Нет, я почти уверен, что это все из-за той самой травки. Ведь и у Матрика рука зажила, и крыло у Саббаты, и твой сломанный нос, Клэй! Больше не болит, правда ведь?
Клэй заморгал:
– Правда.
С самого утра он и не вспоминал о сломанном носе, а сейчас осторожно прикоснулся к нему и обнаружил, что боль исчезла. Правда, нос как был кривым, так и остался, но его столько раз ломали, что и с кривым жить не страшно.
– А ты… – начал он и тут же осекся. А что, если это все-таки не из-за бодяги? Может быть, Муг просто обманывается, питает напрасные надежды, которые вот-вот пойдут прахом?
– Ну да, я тоже курил травку, – кивнул волшебник и перевел взгляд на свою левую ногу. – Столько всего произошло, что… то есть я пока не чувствую ничего особенного, но…
Муг замер, и Клэй сообразил, что волшебник готовит себя к очередному разочарованию. Медленно, как испуганный ребенок, заглядывающий под кровать в поисках буки, Муг нагнулся, обеими руками стянул с ноги мягкий кожаный сапог и осторожно снял носок.
Лицо его напряженно сморщилось, будто смятая бумага, – и тут же разгладилось. Он открыл было рот, но не смог ничего произнести.
Клэй сказал за него:
– Черногниль исчезла.
– Исчезла… – Муг, словно до этого и не дышавший, длинно, натужно выдохнул и закрыл глаза.
Потом волшебник долго сидел с сапогом на коленях. Лицо его, освещенное тусклым сиянием тлеющего костра, выражало все сразу: и облегчение, и изумление, и совершеннейшее отчаяние.
– Ох, сколько лет прошло в напрасных поисках, – наконец простонал он. – А сколько бесплодных усилий! Я же знал, я всегда верил, что выход есть! И вот он нашелся. Подумать только, лекарство от черногнили! – удивленно хохотнул он. – Больше не нужно ждать долгой, мучительной смерти. Больше не нужно беспомощно смотреть, как страдают люди. Теперь всех можно спасти.
Он горько рассмеялся, а потом растянул губы в кривой, надломленной улыбке, которая постепенно превращалась в горестный оскал. В глазах Муга стояли слезы.
– А я ведь мог его спасти, – всхлипнул он, спрятал лицо в узких ладонях и зарыдал.
Клэй хорошо знал, кого имел в виду Муг. Фредрик умер девятнадцать лет назад. Его смерть нанесла волшебнику глубочайшую рану, залечивать которую он не собирался.
Сейчас Муг изливал скорбь, копившуюся в нем годами. Приятели молчали, а вождь людоедов, безразличная ко всему, шумно обгладывала куриную ногу.
«Вот так всегда, – подумал Клэй. – Жизнь – странная штука, смешная, непредсказуемая и часто жестокая: подлецы живут себе припеваючи, а уходят те, кому бы еще жить да жить.
Нет, не уходят, – поправил себя он. – Они продолжают жить в сердцах родных и близких, которые лелеют память об ушедших, как хрупкий зеленый росток на скудной земле. Наверное, это и есть бессмертие».

Вечером Костяные Морды устроили пир в честь «Саги». По мнению Клэя, это было очень любезно с их стороны, принимая во внимание, что за день до того Ганелон убил не только их лучшего бойца, но и еще пару десятков дикарей.
Вождь не покидала своего шатра. Тереза вынес волшебную шляпу Муга к соплеменникам, и те с удовольствием набросились на яства. Оказалось, что людоеды обожают новые впечатления, особенно когда дело касается еды.
Настроение Муга значительно улучшилось, – судя по всему, свою скорбь он упрятал глубоко туда, где волшебники обычно хранят такие чувства, или, как подозревал Клэй, не в душу, а куда-то в дальний уголок разума.
В конце концов Муг решил показать толпе ошеломленных дикарей, на какие чудеса способна его волшебная шляпа, и принялся извлекать из нее разнообразные лакомства: запеченную оленину, сочные стейки, жареных кур, приправленных душистыми специями, свиное филе, обернутое в бекон и фаршированное грибами. Детей он угостил бананами, сладкой клубникой, гроздьями черного винограда и огромным арбузом, который ребятишки тут же раскололи, будто череп врага. Не забыл Муг и о сладостях – заварном креме, кексах и пирогах. Было здесь и мороженое – излюбленное лакомство нармерийцев вообще и Ганелона в частности, который съел целых три плошки.
Естественно, плошками служили человеческие черепа.
Узнав о невероятном исцелении своего давнего приятеля, Матрик пришел в приподнятое расположение духа, и радости его прибавилось, когда Кит сообщил ему добрые вести. Покидая «Срамной престол» по настоянию дикарей, гуль прихватил с собой не только свой драгоценный батингтинг, но и бутылку шестидесятилетнего тариндианского рома и Грейси, кинжал, который Матрик случайно уронил на палубу. От счастья агрийский король-изгнанник поцеловал ревенанта прямо в губы.
Поклонники толпой окружили Живокость и выстроились в очередь, чтобы вручить ей богатые дары в надежде уговорить диву расстаться со спутниками и нарожать людоедам побольше младенцев. Среди разнообразных сокровищ были ожерелья из крысиных черепов и шаль, связанная из человеческих волос. Один дикарь благоговейно поднес ей мешочек с обрывком иссохшей кожи.
– А это что? – с вежливой улыбкой спросила дива.
– Его крайняя плоть, – пояснил Муг, жуя пирог.
Улыбка исчезла с лица дивы, как снежок в жерле вулкана. Вне себя от ярости, Живокость сунула кожу в мешочек и швырнула его в костер. Людоед, насупившись, смотрел, как горит его сокровище, явно сожалея, что не подарил его той, кто смогла бы оценить его по достоинству.
Гэбриель сидел поодаль от всех, почти не притрагиваясь к еде, и встревоженно глядел на закат, догорающий над дальними горами на западе.

На заре все жители становища вышли провожать «Сагу». Волшебную шляпу по-прежнему передавали из рук в руки. Дикари радостно грызли утиные крылышки, набивали рты свежим хлебом, ели соль и сахар из горсти. Какая-то старуха прижимала к груди огромную рыбину, время от времени облизывая чешую.
Поначалу Клэй порывался что-то объяснить дикарям, но потом решил не вмешиваться. «Сами разберутся, – подумал он, глядя, как людоед с удовольствием жует неочищенный банан. – Когда-нибудь потом. Кто его знает».
Муг снова захандрил и мрачно поглядывал на эттина, прикованного к каменному столбу. Грегор с улыбкой помахал волшебнику, что-то шепнул на ухо брату, и Дейн тоже приветственно махнул рукой. Муг ответил тем же, а потом хмуро уставился на Гэбриеля.
– В чем дело? – спросил Гэб.
Волшебник молчал.
– Да что случилось?
Муг не ответил, только чуть выпятил нижнюю губу.
Гэбриель посмотрел на Клэя. Тот пожал плечами.
– Ладно, – вздохнул Гэбриель и обернулся к Мугу. – Скажи Терезе, что условия сделки изменились. Эттин пойдет с нами.

Напоследок Костяные Морды сделали банде самый лучший подарок. Племя худо-бедно провело в Жути невесть сколько лет, и дикари прекрасно изучили окрестности. Джереми, на лысине которого еще багровели ожоги от помета искришек, вызвался провести «Сагу» на запад тайными тропами, известными только людоедам. Путники двигались быстрым шагом, иногда даже бегом и благодаря уловкам Джереми ускользали от опасности и обходили препятствия в чаще леса.
Угрюмое настроение Гэбриеля постепенно менялось к лучшему. Шли дни, смутные очертания Императорской Мантии становились все отчетливее: в далекой заснеженной гряде уже можно было различить вершины отдельных гор. Клэй понемногу смирился с утратой летучего корабля. Да, их путешествие началось без особых приключений, можно сказать, успешно, но первая же гроза показала всю шаткость – точнее, валкость – кажущегося благополучия. На твердой почве путники уже не представляли для врага такую заманчивую мишень, как в небе, так что если кто-то и собирался их убить, то делать это придется по старинке.
На вершине очередного холма Джереми объявил привал. Склон полого сбегал на запад, в туманный океан деревьев.
– ТИКУ ПАДА ПА КА! – сказал людоед, указывая сначала на лес, а потом назад, в направлении становища.
– Все, он дальше не пойдет? – вслух предположил Клэй.
Муг заморгал:
– Ты успел выучить людоедское наречие?
– Немного, – соврал Клэй, пожав плечами.
Матрик прикрыл ладонью недоверчивую ухмылку.
После ухода Джереми путники во главе с Гэбриелем спустились по склону в сумрачный лес. Надо сказать, их впечатления об окрестностях разительно отличались от впечатлений Дейна, основанных исключительно на затейливых выдумках его брата. В рассказах Грегора лужи едкой слизи превращались в сверкающие озера прозрачнее хрусталя; корявые сучья, сочащиеся ядом, становились раскидистыми кронами величественных дубов; небо, затянутое бурой пеленой туч, было лазурным, жухлая пепельно-серая трава – изумрудной, а вонь какого-то полусгнившего трупа оказывалась благоуханным ароматом прекрасных цветов.
Чудесных описаний удостаивались даже насекомые. Однажды вечером путники пробирались сквозь стаю оркомошек – крошечные создания вблизи выглядели до дрожи отвратительно, – а Дейн мысленно любовался облачком сияющих лунариков.
– Ах как жаль, что я их не вижу! – воскликнул он.
– Ага, как жаль, что я их тоже не вижу, – пробормотал Клэй, прихлопнув на шее какую-то пакостную тварь.
Путь друзьям преградила топь, но Гэбриель решил пройти напрямик. Местами вода доходила путникам до пояса, зыбкая тропа пружинила под ногами. Клэй то и дело спотыкался о какие-то подтопленные коряги (скорее всего, чьи-то гниющие останки). Саббата – теперь Клэй мысленно называл ее только этим именем – брела по грязи, стараясь не испачкать крылья, лишь то и дело брезгливо поджимала губы, а Кит больше всего боялся подмочить свой драгоценный батингтинг.
Матрик оступился, с головой ушел под воду, вынырнул и, отплевываясь, простонал:
– О боги, у меня полный рот этой гадости!
В тумане все ветки подряд казались щупальцами злобных монстров, и Клэя это так измотало, что он вздохнул с облегчением, когда какая-то тварь действительно набросилась на Ганелона. Впрочем, южанин расправился с ней в два счета – обрубил Сирингой пару извивающихся конечностей, и неведомое чудище убралось восвояси.
Иногда Клэю казалось, что он перенесся в давние времена. Вот так же, бывало, они впятером шли по Жути: Гэбриель бесстрашно прокладывал путь, Муг с Матриком шутили и переругивались, Ганелон, готовый отразить любое нападение, зорко озирался, сжимая в руках верный топор, а Клэй брел позади, отчаянно стараясь ни во что не вляпаться. Однако же приступ тоски по прошлому сменился острой тоской по дому. Клэй тосковал по родным – по жене, по дочери, по любимому псу. Ему до боли хотелось вернуться к очагу, к своей кровати, к привычным домашним запахам. Он был бы рад даже вернуться на заставу, стоять весь день на городской стене, вглядываться на север, на далекие горы, куда ему совсем не нужно…
Болото пересекал древний державный тракт, широкий и прямой, надежно вымощенный булыжниками, хотя и погребенный под толстым слоем грязи. После нескольких часов пути по вязкой трясине приятно было ощутить под ногой твердый камень.
– Вот ведь проклятые кролики! Что-что, а дороги строить умели, – сказал Ганелон.
Саббата, шедшая позади, осторожно расправила сломанное крыло и скривилась от боли:
– Ой! Погоди, а что за кролики?
– Так дразнят друинов, – сообщил Кит. – Обидное и глупое прозвище. Но это еще пустяки. Знаешь, как друины обзывают южан? – Он хотел было объяснить, как именно, но вовремя заметил хмурый взгляд Ганелона. – Нет, не припомню.
– Как интересно, – сказала дива, укладывая крыло на плечо. – Значит, этой дороге сотни лет?
– Тысячи, если не больше, – воскликнул Муг. – Скорее всего, она обветшала задолго до краха Державы. А четыреста лет назад по ней прошел изгнанный император и вся его свита. Они-то и обнаружили за горами руины огромного города.
– Кастии, что ли? – уточнила дива.
– Нет. Терагот – друинский город, намного древнее Кастии. Республику основал сын первого императора Грандуаля, а его потомки построили Кастию. Говорят, что с городских стен до сих пор видны развалины Терагота.
– Да, видны, – подтвердил Кит.
– А ты там был? – спросила дива Муга.
Волшебник помотал головой:
– Нет, мы не перебирались через горы. Мы же охотились на монстров, а в Крайнии, то есть в Кастийской республике, давным-давно избавились от всех чудовищ.
– Как это?
– А по-всякому, – пожал плечами Муг. – Кого истребили, кого поработили, а кого насильно заставили принять гражданство. Ну, как обычно бывает.
– И тем не менее, – настаивал Кит, – таких городов на востоке не найдешь. Нынешние грандуальские крепости вряд ли выдержат подобную осаду. Городские стены Кастии и ее мосты – рукотворное чудо. А кастийская арена, «Горнило», хоть и не такая роскошная, как «Макситон» или «Колыбель великана», – настоящая жемчужина архитектуры, несмотря на ее низменное предназначение. Однако же поверьте мне на слово, что все красоты Кастии меркнут – боюсь, уже померкли навсегда – перед былым великолепием Терагота.
– О котором ты читал, – добавила Саббата.
Смех гуля прошелестел, как рвущийся пергамент.
– Которое я своими глазами видел, – поправил диву Кит. – Я родился в Тераготе.
– Чего-чего? Это сколько же тебе лет?
– Извини, – обиженно ответил гуль, – а тебе самой сколько лет?
Дива пожала плечами:
– Я перестала считать после шестнадцати.
– А я перестал считать после шестисот шестнадцати.
– Правда, что ли?
– Правда.
Оба умолкли, но вскоре любопытство Саббаты пересилило.
– А как ты стал зом… – Дива поспешно прикусила язык, но Кит все равно скорчил недовольную гримасу.
– Ну, то есть покойником, – пришел на помощь Матрик.
– Неупокоенным, – поправил его Муг.
– Ревенантом, – сказал Ганелон.
Все удивленно уставились на него.
Южанин пожал плечами:
– Так ведь нетрудно запомнить.
– Вот именно, – согласился Кит, теребя шарф на шее. – Спасибо. А как стал – это долгая история.
– Ну, путь у нас тоже неблизкий, – напомнила дива.
– Ладно, – согласился Кит и, кашлянув, начал: – Я родился в Тераготе, в правление друинского экзарха по имени…
– А что такое экзарх? – спросила Саббата.
– Это как герцог или губернатор. Только друинский.
– Понятно.
Гуль почесал пробоину на затылке:
– Так, на чем я остановился? Ах да. В правление великого экзарха Фираги, потомка Тамарат…
– Кого?
– Тамарат, – повторил Кит и тяжело вздохнул, увидев, что Саббата пожала плечами. – Это друинская богиня. И чему вас только учат в этой вашей глуши?!
Дива раздраженно вздыбила перья и прошипела:
– Много чему. Мне на всю жизнь хватило.
Клэй, который о Тамарат и слыхом не слыхивал, мысленно воззвал к тому из грандуальских богов, кто оберегает самонадеянных гулей от гнева разъяренных див.
К счастью, Кит воздержался от дальнейших замечаний и продолжил:
– Мои родители были рабами…
– Рабами?!
На этот раз рассердился гуль:
– Ты дашь мне рассказать, или как?
– Прости, – смутилась Саббата. – Я больше не буду перебивать, честное слово.
Веки Кита скептически дрогнули.
– Посмотрим, – хмыкнул он. – Пожалуй, следовало бы пояснить, что в те дни и люди, и чудовища были в кабале у друинов. Мои родные, как и все остальные представители человеческого рода, прислуживали друинам, а наши братья-чудовища выполняли черную работу, трудились в каменоломнях и на стройках. Впрочем, людям, хоть и подневольным, предоставлялась относительная свобода. А потом разразилась война, в которой по приказу враждующих экзархов бессчетные воинства монстров сражались друг против друга. И не смей спрашивать, что за война, – предупредил он диву. – Не отнекивайся, я же вижу, ты уже рот раскрыла. Погоди, я сейчас все объясню.
– А может, лучше сразу расскажешь, как стал бессмертным? – попросила она.
– Исторический фон необходим для лучшего понимания ситуации, – заявил гуль.
– Путь у нас не такой уж и долгий, – напомнил ему Клэй.
– Ну, как знаете, – вздохнул Кит. – Что ж, для экономии времени я не стану рассказывать ни о своей разгульной юности, ни о том, как я открыл для себя непревзойденную прелесть батингтинга и научился на нем играть, ни о своих музыкальных подвигах в сражениях с Контой и его непобедимыми легионами големов…
– Фигассе музыкальные подвиги… – пробормотал Ганелон.
– …а сразу перейду к повествованию о том, как я стал придворным музыкантом у экзарха Фираги и к чему это привело. Однако же, если вы вообразили, что я обрел бессмертие, продав душу некроманту или отведав горсть снега с неприступной горной вершины, предупреждаю, что должен вас разочаровать. Произошло это по весьма заурядной, досадной и, я бы сказал, дурацкой случайности, в которой даже признаваться стыдно. Меня укусил павлин.
Гэбриель заинтересованно склонил голову набок. Дейн захихикал и шепнул брату на ухо что-то неразборчивое, но очень похожее на «придурок».
– Вот именно, по дурацкой случайности, – повторил гуль. – Впоследствии выяснилось, что это был вовсе не павлин, но смотритель экзархского зверинца принял его за павлина, а я допустил ту же прискорбную ошибку. Дело в том, что по ночам я украдкой проникал во дворец, где развлекал прелестную жену Фираги: сладкие песни и пленительные звуки батингтинга ублажали ее слух, а блаженство иного рода я доставлял ей с помощью, гм, другого инструмента. Ну вы понимаете, о чем я…
– С этого места поподробнее, – потребовал Матрик, чем очень удивил Клэя, не ожидавшего услышать подобное заявление от пятикратно (если не больше) обманутого мужа-рогоносца.
– Когда царственный супруг приходил к жене в покои, она выпроваживала меня потайным ходом в сад, – продолжил Кит. – Однажды, блуждая среди искусственных деревьев в рукотворном саду экзарха, я столкнулся с так называемым павлином. Увы, в тот вечер я не удержался от чрезмерных возлияний, или, попросту говоря, был в стельку пьян. Именно поэтому я совершил первый из двух дурацких поступков: решил приласкать павлина, а он меня укусил.
– А второй дурацкий поступок? – спросила Саббата.
– Убийство павлина, – заявил гуль. – Я стукнул проклятую птицу моим любимым батингтингом, к слову говоря – подарком экзарха. К несчастью, удовольствие, доставленное этим неосмотрительным поступком, было чрезвычайно кратковременным, потому что тут-то и выяснилось, что мерзкая тварь – никакой не павлин. А феникс.
– Что? – протянул Матрик.
– Феникс. Весьма преклонного возраста. Клянусь всеми очами Тамарат, я совершенно не ожидал такого подвоха.
– Невероятно, – сказал Муг.
– А феникс – это который восстает из пепла? – полюбопытствовала Саббата.
– В общем-то, да, – ответил гуль. – Хотя на самом деле возрождение сопровождается взрывом, после чего остается только пепел и зола. Короче, феникс поджег сад и кометой взметнулся в небо, а мне пришлось спасаться от пожара через все ту же потайную дверь в опочивальню Фираги.
– Ни фига себе, – присвистнул Матрик.
– Вот это да! – воскликнул Муг.
– И как Фирага это воспринял? – спросила Саббата.
– Экзарх? – Кит поднес зеленоватые пальцы к перерезанному горлу, прикрытому алым шелковым шарфом. – Разумеется, он меня убил.

Глава 37
Барахольщик

Как водится, древний друинский тракт вел к древней друинской крепости – естественно, полуразвалившейся, однако, слушая описания Грегора, никто бы не назвал ее руинами.
– Крепостные стены головокружительной высоты, – утверждал он, бредя по щебню, оставшемуся от упомянутых стен. – Гордая башня, подпирающая облака, – отзывался он о двухэтажных развалинах, поросших бурым мхом.
В пересохшем фонтане некогда красовалась статуя, от которой остался лишь изъеденный временем камень: в нем смутно угадывались очертания безголовой и безрукой фигуры.
– Ах, Дейн, в фонтане резвятся стайки рыбок, сверкающих, будто золотые монетки. А какая величественная статуя из белоснежного лунного камня! Этот благородный суровый властелин наверняка какой-нибудь державный экзарх, – витийствовал Грегор.
– Или отважный воин, – предположил Дейн.
– Ты совершенно прав, – рассмеялся Грегор. – У него на перевязи меч.
– А можно я к нему прикоснусь?
– Негоже пачкать чистейшую воду грязными лапами. Пойдем, братец, поглядим на здешние красоты.
Дейн с радостью согласился, и эттин побрел к развалинам арки.
Муг, глядя вслед, покачал головой и пробормотал:
– Ну и парочка…
Все разошлись по пустынному двору. Матрик, усевшись на землю, стянул сапоги и выплеснул из них илистую болотную воду с мелкими камешками. Ганелон, привалившись к стене, закрыл глаза. Муг с Китом завели оживленную беседу о друинской архитектуре, а Саббата, извинившись, перешагнула груду обломков крепостной стены и исчезла в лесу. Гэбриель с неприкрытым подозрением поглядел ей вслед.
Клэй скинул с плеча щит, размял затекшие мышцы. Спина ужасно ныла, а острая боль в левом бедре при каждом шаге отдавала в ногу. Сапоги промокли насквозь. Вдобавок при ходьбе он невольно поджимал пальцы, и теперь они тоже болели.
«Стареешь, Купер, – мысленно вздохнул он. – И не думай, что мокрые ноги и разбитые дороги – самое страшное. Нам еще предстоят горы…»
Гэбриель сочувственно посмотрел на него:
– Спина болит?
Клэй сообразил, что морщится от боли, и кое-как превратил гримасу в смущенную улыбку:
– Все болит.
Гэб усмехнулся:
– Ага, я тоже по кровати соскучился.
Клэй тут же сдуру вообразил себя в кровати, под теплым бочком Джинни, чуть ли не ощутил крутой изгиб женина бедра, вспомнил, как ее волосы касались его лица и от щекотки он просыпался и недовольно ворчал. А сейчас бы он все отдал, лишь бы снова ощутить это легкое прикосновение, вдохнуть родной запах и удовлетворенно выдохнуть… дотронуться до ее спины, как до арфы, чтобы сыграть на ней напев, слышный только любимой…
– А я соскучился по своей башне, – сказал Муг, поглядев в небо. – И по паукам. И по крыше над головой.
– А я скучаю по детям, – с некоторым удивлением произнес Матрик и вздохнул. – Даже странно. Нет, я их, конечно, люблю и все такое, я же их тоже растил и воспитывал, но ведь они все-таки не…
– Не твои? – подсказал Муг.
– Ну да. – Матрик отложил сапоги сушиться, стянул мокрые носки, выжал из них бурую воду. – А потом, они же не знают, что их мать…
– Шлюха? – снова подсказал волшебник.
Матрик обиженно поглядел на него:
– Что их мать хочет меня убить. Между прочим, она все еще моя жена. Понимаешь, Лилит не… – Он сглотнул и пригладил редеющую шевелюру. – Она просто… терзается внутренней неудовлетворенностью. Она ведь думала, что я весь из себя герой, отчаянный смельчак и все такое. А вместо этого я…
– Растолстел? – предположил Муг.
– Спился? – сказал Ганелон.
Матрик злобно глядел на обоих до тех пор, пока волшебник не сказал:
– А, постарел! Постарел, верно?
– Чтоб у тебя милостью Отступника яйца отсохли, – вежливо ответил Матрик. – Ну да, постарел. И растолстел. И каждый день напивался в дым. Ничего удивительного, что она меня презирает.
– Она хочет тебя убить, – фыркнул Гэбриель. – И если помнишь, ни перед чем не останавливается. – Он выразительно покосился на лес, куда скрылась Саббата.
– Да, это уже слишком, – признал Матрик. – Но все равно мне надо было лучше себя вести. Не напиваться как свинья, меньше жрать, меньше за бабами ухлестывать… Король из меня так себе, муж я никудышный, а тут еще и… – Он обвел глазами друзей, потупил взгляд, будто увидел себя в зеркалах, отражающих его угрызения совести, и прошептал: – Что дети обо мне подумают?
Никто не успел подыскать слова утешения, как вдруг раздался крик, за ним другой. Первой вскрикнула Саббата – от неожиданности, а второй вопль издал человек, вбежавший во двор в поисках спасения от дивы, разъяренной тем, что ее застали врасплох.
Незнакомец был обвешан сумками, мешками и котомками, а на плечах у него лежал посох светлого дерева с привязанными к нему медными котелками, глиняными горшками и какими-то бутылочками, которые отчаянно громыхали на каждом шагу; едва он оказался в крепости, его накидка из зеленой странным образом превратилась в серую. Следом за ним через пролом в стене влетела Саббата – сломанное крыло еще не распрямлялось полностью, но позволяло зловеще парить над землей, – с лицом страшнее смерти. Увидев, что дива держит в руке часть ножного доспеха, Клэй задумался, за каким же это занятием ее застали.
Незнакомец поспешно отскочил подальше, споткнулся о Матриковы сапоги, но устоял на ногах и ловко проскочил между Мугом и Китом. Он увернулся бы и от Ганелона, однако, наткнувшись на вовремя подставленную руку южанина, упал навзничь и крепко приложился головой о поросшие мхом камни.
– Солусотолон! Усутолосуло!  – простонал он.
Клэй сжал рукоять молота и замер, услышав знакомое наречие.
Гэбриель встал между незнакомцем и Саббатой. Дива с рычанием отступила, скрючив пальцы в когтистых латных рукавицах. Клэй даже подумал, не вернулась ли к ней память от неожиданного потрясения. Однако, едва лишь мимо Саббаты пролетело черное перышко, она проследила за ним взглядом, успокоилась и застенчиво сказала:
– Он меня напугал. Я решила, что он… – Она умолкла, рассматривая незнакомца. – Погодите, а он вообще кто?
Гэбриель обернулся к ней:
– Друин.
– Тот самый? – спросил Ганелон.
– Нет, – ответил Гэб.
Друин с любопытством смотрел на них с земли.
Клэй шагнул вперед, протянул ему руку. Друин, шевельнув плечами, сбросил посох на землю, ухватился за раскрытую ладонь, крепко сжал. Кости его руки казались до странности хрупкими, как у крохотного зверька.
– Досулон , друг.
– Нолусо , – кивнул Клэй, припомнив слово, которое вроде бы переводилось «пожалуйста» – или означало «хлеб с сыром», все может быть.
Друинский язык по праву считался очень сложным, и Клэю уже пару десятков лет не представлялось случая на нем поговорить.
Друин одарил Клэя острозубой улыбкой и откинул капюшон. Длинные серебристые волосы шелковым покровом рассыпались по узким плечам. На голове торчали длинные мохнатые уши – голубовато-серые, с кисточками, рваные и обтрепанные по краям, но не обвислые (друины преклонного возраста, с которыми доводилось встречаться Клэю, – например, Веспиан – были вислоухими, на манер гончих). В миндалевидных глазах с золотисто-оранжевыми радужками виднелся черный полумесяц зрачка. Такие глаза бывают у хищных зверей, но незнакомец выглядел вполне миролюбиво.
– Ты меня тоже напугала, – сказал он Саббате на престольном наречии, скользнув взглядом по черным перьям над ее плечами, а потом обратился к остальным: – Люди редко захаживают в эти места.
– Как тебя называть? – поинтересовался Клэй.
После краха Державы друины стали кочевниками, а имена, как одежду, меняли по мере надобности.
– Я зовусь Сумрак, – просветлев, ответил друин.
– И что ты здесь делаешь? – спросил Гэбриель.
– Я – старьевщик. Или, как вы говорите, барахольщик. Собираю здесь старое оружие, доспехи, шкуры, рога, кости и отношу на продажу в Контов или в Кастию – туда, где предлагают лучшую цену.
Муг задумчиво потер плешь:
– Ну, в Кастийскую республику теперь лучше не соваться. Кастию осаждает Жуткая орда. – Он сочувственно поглядел на Гэбриеля и добавил: – У кастийцев дела плохи.
Уши старьевщика опали, как увядший от жары цветок.
– Значит, он все-таки рискнул…
– Кто? – подозрительно осведомился Гэбриель. – Ты знаком с Листопадом?
– Да. Мы с ним были дружны, как братья, пока он не… – Сумрак удрученно покачал головой, будто отгоняя тревожные мысли. – Он изменился. Теперь он не друг своим сородичам. Долгие годы он готовил мятеж в Крайнии, заключал союзы с темными силами и подстрекал исчадий Жути к насилию.
– Да, он ненавидит кастийцев, – заметил Матрик.
– И не только кастийцев, – сказал друин. – Листопад презирает всех, кто дурно обращается с волшебным народом, а с этим сейчас в Грандуале дела обстоят хуже, чем в Кастии. Боюсь, что события в Крайнии – только начало. По-моему, он собирается открыть Врата.
– Не может быть! – замотал головой Муг.
– Что еще за врата? – спросила Саббата.
– В Державе Вратами называли порталы, шагнув в которые можно перенестись на огромное расстояние в мгновение ока, – объяснил Муг. – Это друинская магия. Я читал, что их было три – огромные арки, сквозь которые мог проехать самый большой ковчег. Одни Врата располагались к западу от Терагота, вторые – в Каладаре, на территории Грандуаля, а третьи – где-то на востоке, точнее не скажу.
– В Антике, – сказал Кит.
– В Антике? – недоверчиво переспросил Матрик и поглядел на Муга. – На том самом острове, который всю жизнь разыскивает старая Доши? Неужели это не выдумка?
– Антика действительно существовала, – заверил их Кит. – И Врата в ней сохранились. Правда, теперь и город, и Врата находятся на дне океана, а сам город захватили русалы.
– Русалы? – фыркнул Матрик.
– По-твоему, в море живут одни русалки?
– Ну да.
– Прошу прощения, – вмешался Сумрак и указал на меч за спиной Гэбриеля. – А это и впрямь Веленкор?
– Да, – подтвердил Гэб.
– Именно этим клинком Веспиан прорубил проход между мирами, – благоговейно изрек друин.
– По слухам, – пробормотал Гэбриель.
– Должен признать, я очень расстроился, когда узнал, что архонт доверил меч человеку, но, похоже, ты заслужил эту честь. Такому великому сокровищу зазорно оказаться в недостойных руках.
Кит хрипло, булькающе кашлянул:
– Например, в руках барахольщика.
Сумрак оставил слова гуля без внимания и попросил:
– Позволь, я взгляну?
– Как-нибудь потом, – устало усмехнулся Гэбриель.
Друин, удовольствовавшись этим ответом, спросил:
– Вы здесь заночуете? Всякий раз, проходя через Костяную топь, я останавливаюсь в этой крепости – тут относительно безопасно.
– Похоже на то, – кивнул Гэбриель, взглянув на развалины крепостных стен и на темнеющее небо.

Глава 38
Тамарат

Значит, все Врата разрушены? – полюбопытствовала Саббата. – А то бы мы из Каладара сразу попали в Кастию, а не плелись туда невесть сколько.
Друзья развели костер во дворе и разделили между собой скромные припасы съестного, закупленного Гэбриелем еще в Контове. За едой Муг ворчал, сожалея о волшебной шляпе, оставленной Костяным Мордам, однако воспрянул духом, услышав вопрос дивы.
– Они не разрушены, – заявил он. – Просто… не действуют.
– Значит, разрушены, – сказал Ганелон.
Муг недовольно поморщился, а Саббата лукаво улыбнулась южанину.
Клэй с удивлением заметил, что уже давно не ощущает ее притягательного очарования. Похоже, на остальных оно тоже не действовало: Гэбриель думал только о Розе, Матрик побаивался дивы, Муга женщины не привлекали, а Ганелон… Ну, южанин вообще не особо поддавался колдовским чарам и при необходимости мог устоять перед соблазнами суккуба, чему Клэй однажды был свидетелем.
– Что ж… – Волшебник посмотрел на Кита. – Если я не ошибаюсь, для того чтобы раскрыть Врата, нужен особый ключ, для каждого портала свой.
– А ключи, конечно же, потеряли.
– Да, потеряли, – вздохнул Муг. – Иначе мы бы уже и добрались в Кастию, и вернулись по домам.
– Ага, а из каладарских Врат хлынула бы Жуткая орда, – напомнил Ганелон.
– А, разумеется. Так что, наверное, оно и лучше.
Гэбриель сидел у костра, скрестив ноги и уложив Веленкор на колени.
– А каким образом Листопад собирается открыть тераготские Врата? – спросил он Сумрака.
– Строго говоря, пропали не все ключи, – отозвался друин, который, опустившись на колени, высекал искры из кремня над оберегом, сплетенным из тонких прутьев.
Сумрак разложил несколько таких оберегов в проломах крепостной стены, уверяя, что дым (и друинская магия) отпугнет хищников. По-звериному блеснув глазами, он взглянул на людей у костра.
– Не все? – переспросил Муг, удивленно склонив голову.
Друин запалил последний оберег и вернулся к костру, держась подальше от эттина, будто не желая приближаться к монстру, но скорее оттого, подумал Клэй, что Дейн, слушая, как брат описывает внешность друина, хихикнул и спросил: «Как у кролика?» – на что Грегор ответил: «Точно как у кролика».
Сумрак уселся между Саббатой и Матриком. Теперь Клэй ясно видел, что друинская накидка действительно меняла цвет: сейчас, у костра, она стала пепельно-серой, отливая синим и бледно-золотистым.
– Ключ к антийским Вратам пропал, когда город поглотило море, а ключ к каладарским Вратам находился у тамошнего экзарха, которого сожрал лавовый дракон, предположительно вместе с ключом.
«Разумное предположение», – подумал Клэй, лишь раз видевший эту тварь, похожую на помесь гигантской ящерицы и небольшого вулкана: шкура тверже камня, а из пасти, будто из преисподней, вылетают потоки лавы, прожигающей сталь. Так что от каладарского ключа, так же как от его владельца, не осталось и следа, тут и думать нечего.
Муг с любопытством вытянул шею, как мальчишка, слушающий сказку у очага:
– А что стало с третьим ключом?
Друин со вздохом высыпал на ладонь горсть мелких черных зерен, осторожно коснулся их длинным бледным пальцем.
– Говорят, что тераготский ключ сохранился, но вот раздобыть его сложновато.
– Это почему? – спросил Ганелон.
– Потому что он в Тераготе, – ответил Сумрак, блеснув острыми зубами. – Вместе с Акатуном.
Матрик удивленно заморгал:
– Какой еще Акатун? Дракон, что ли?
– Он самый, – сказал Сумрак, швырнув зернышки в огонь; они, тихонько потрескивая, лопались на углях и сгорали, испуская сладковатый дымок.
Муг недоуменно посмотрел на них, но мысли его занимало иное.
– А что, мы его не убили?
– Не-а, только ранили, – пробормотал Клэй, вспоминая, как говорил то же самое Пипу и его друзьям в «Королевской голове» – вроде бы недавно, а казалось, что давным-давно.
– Я проткнул ему пасть Веленкором, – сказал Гэбриель.
– А я вспорол ему брюхо так, что он не мог кишки собрать, – добавил Ганелон.
Сумрак с уважением поглядел на него и вздохнул:
– Боюсь, что его так называемые кишки остались при нем. Он вернулся в Терагот и устроил логово в подземельях храма Тамарат.
– Погодите, но ведь Терагот совсем рядом с Кастией! – воскликнула Саббата. – Кастийцам надо было убить дракона и забрать ключ, делов-то!
– Акатун слишком могуч, – пояснил друин. – Кастийцы убоялись его гнева. Да, стены Кастии крепки и высоки, их не сокрушить ни дракону, ни Жуткой орде, но Акатун, разъярившись, способен уничтожить все поселения в округе, поэтому кастийцы оставили его в покое.
Обе головы эттина зевнули одновременно. Клэй, учуяв зловонный дух из Дейновой глотки, как можно незаметнее зажал нос.
– Спокойной ночи, Грегор, – пробормотал Дейн.
– Спокойной ночи, – ответил брат.
Эттин завалился навзничь, и обе головы разразились храпом.
Под глазами Гэбриеля залегли глубокие тени. Он уставился в темноту и спросил:
– Значит, ключ – в сокровищнице Акатуна?
– Вполне вероятно, – развел руками друин. – Но из драконьей сокровищницы мало кто возвращается живым.
Да уж, подумал Клэй, хорошо помня, как один из бардов «Саги» – вернее, одна – умудрилась не только пробраться в сокровищницу Акатуна, но и вынести оттуда какую-то драгоценность. Клэй с товарищами узнал об этом лишь после того, как на них откуда ни возьмись чешуйчатым ураганом налетел дракон. Отбиться от него удалось с большим трудом, и все это время они считали, что нанесли Акатуну смертельную рану.
А бард погибла. Впрочем, как и все остальные барды «Саги».
– Разумеется, если Листопад сумеет уговорить дракона отдать ключ от тераготских Врат, то…
– То Жуткая орда появится в самом сердце Грандуаля и ее никто не остановит, – заключил Матрик.
Развалины Каладара были всего в дне пути от Брайклифа, столицы Агрии, так что Брайклифский замок первым примет на себя удар.
– Расскажи мне о Листопаде, – попросил Гэбриель друина. – Я встретил Веспиана, когда он преследовал своего сына, якобы похитившего какую-то очень опасную вещь.
– Тамарат… – Сумрак скорбно поджал губы.
– Богиню? – недоуменно переспросил Гэб.
– Нет, меч, названный именем исчезнувшей друинской богини, – ответил друин. – Именно этот клинок, похищенный у отца, Листопад носит за спиной в белых костяных ножнах.
Клэй видел этот меч дважды, в Линдмуре и в особняке горгоны, но тогда Листопад не извлекал клинок из ножен.
– А что в нем такого особенного? – спросил Клэй, понимающе переглянувшись с Гэбриелем. – Архонт очень хотел его вернуть.
Пламя костра отражалось в глазах Сумрака, сверкало на острых зубах.
– Кроме всего прочего, Веспиан был не только великим магом, но и искусным мастером. Он создавал оружие несравненной мощи, по большей части клинки. Вы же встречались с Листопадом, верно? Видели его мечи?
– Видели, – сказал Клэй; три меча Листопада он хорошо запомнил со дня Совета Престолов.
– Один носит имя Скверна. Архонт выковал его для сына и вручил Листопаду в день его совершеннолетия. Клинок очень… своенравен и способен на огромные разрушения. Второй клинок называется Мадригал, поющий меч. В свое время Веспиан подарил его экзарху Аскатара.
– И аскатарский экзарх вот так запросто отдал меч Листопаду? – спросил Матрик, хотя ясно было, что ответ ему и так известен.
– Экзарха Аскатара звали Найра, хотя после краха Державы она больше известна как Горькая Криница. Ее по праву именовали одним из лучших следопытов Державы. Напомню, что все это происходило несколько веков тому назад. Так вот, по поручению архонта Найра разыскала Листопада и хотела взять его в плен, но он ее убил, а клинок забрал себе.
Клэй вспомнил, как в «Макситоне» Листопад выхватил меч из ножен и по арене разнесся протяжный звон далеких колоколов. Уцелело ли еще какое-нибудь оружие, созданное Веспианом? Может быть, и топор Ганелона – его творение?
Сумрак задумчиво почесал за длинным ухом:
– И все-таки ни один клинок не сравнится с непревзойденным, прославленным Веленкором. Как вам наверняка известно, мои предки спаслись лишь потому, что именно этим мечом прорубили проход из исчезающего мира друинов в мир людей.
Клэй не то чтобы очень верил этим россказням, но не мог подыскать другого объяснения загадочным пейзажам, возникающим на Веленкоре; тут волей-неволей задумаешься.
– Однако в вашем мире нас настигло загадочное проклятие – мы перестали умирать естественной смертью, хотя нас можно убить. А вот наши женщины пострадали больше. В новом мире друинка способна родить лишь один раз в жизни. Естественно, что число друинов стало сокращаться. Друинское племя вырождалось, догорая, будто свеча на ветру, чтобы в один злосчастный день исчезнуть без следа, как дым, развеянный по небу. – Сумрак печально улыбнулся. – Поэтому друины превыше всего ценили детей. Веспиан несказанно обрадовался, узнав, что его жена Астра понесла. В назначенный срок она родила ему дочь.
– Погоди-ка, – сказала Саббата. – Так ведь у Веспиана есть сын, Листопад. А откуда второй ребенок? Или у архонта было две жены?
Кит досадливо всплеснул руками:
– Ах, ну вот как тут рассказывать? Она же всегда перебивает! Никакого понятия о законах художественного повествования!
Друин задумчиво прянул ушами:
– Не суди ее строго. В отличие от нас, она смертна, ее свеча догорает быстрее нашей.
Гуль, поднеся палец к бескровным губам, погрузился в размышления, а потом произнес:
– Верно подмечено.
– Да продолжай уже! – потребовала дива и, в ответ на укоризненный взгляд гуля, махнула рукой. – Ну а что? Ты же слышал, он сам сказал, что, мол, моя свеча догорает и все такое…
– К несчастью, Астра умерла родами – с друинками такое случается, хотя и очень редко. Архонт обезумел от горя. Не желая смириться с кончиной любимой жены, он совершил ужасающий в своей опрометчивости поступок, который не только изменил всю дальнейшую судьбу мира, но и может привести к его полному уничтожению. Он выковал последний меч.
– Тамарат, – сощурившись, произнес Гэбриель.
– Веспиан вложил в клинок невероятную мощь, невиданную со времен создания Веленкора, но заплатил за это дорогую цену – он изменился сам, наполнился темной силой. Он наделил меч ужасающей способностью: клинок предназначался для того, чтобы, лишив жизни друина – и только друина! – возродить ту, в память о ком его выковали.
– Да чтоб меня в бороду по волоску вздрючили! – воскликнул Муг. – Это же некромантия…
– Увы, да, – кивнул Сумрак. – А потом, объятый безумием, он обрушил всю силу своего гнева и отчаяния на новорожденную дочь, обвиняя ее в смерти матери и, скорее всего, надеясь сохранить в тайне истинное предназначение проклятого клинка. Веспиан предал ребенка мечу.
– Ты врешь! – вскричал Гэбриель, хватаясь за Веленкор.
– Нет, пусть продолжает! – рявкнул Ганелон.
Гэбриель умоляюще поглядел на Клэя, но тот лишь пожал плечами – ему самому сейчас больше всего хотелось забыть об услышанном, ведь речь шла о друине, которого он считал образцом благородства.
– Ага, давай дослушаем, – проворчал Клэй.
Все застыли в напряженном молчании, с ужасом ожидая, что Гэбриель вот-вот обнажит меч. Наконец Гэб вздохнул и, выпустив рукоять, сжал ладони в замок и кивнул друину:
– Продолжай.
– Стоит ли говорить, что Астра тоже изменилась. Она возненавидела Веспиана за то, что тот принес в жертву дочь, впала в уныние и спустя несколько месяцев, вне себя от горя, наложила на себя руки. Но Веспиан… Веспиан ее снова воскресил. А она опять лишила себя жизни, и он в очередной раз обнажил проклятый меч. Так продолжалось до тех пор, пока… – Сумрак умолк.
– Пока что? – нетерпеливо спросила Саббата.
– Пока в очередной раз к жизни вернулась не Астра, а… некое холодное, безразличное существо, сохранившее ее облик. Она больше не ведала ни красоты, ни печали, ни любви. Вместо радостей жизни она увлеклась некромантией, но поначалу возрождала лишь неразумные существа – цветы, птиц или насекомых. На друинов эта магия обычно не действует, поэтому Веспиан и сотворил Тамарат. Вскоре Астра начала воскрешать любимых прислужниц или рабов, умерших от истощения. По вполне понятным причинам друинов возмущали и сумасбродные поступки Астры, и безумное стремление Веспиана приносить в жертву своих соплеменников. Сначала экзархи перестали подчиняться архонту, а потом открыто взбунтовались. Разразилась междоусобная война, окончательно погубившая друинов. А между тем Астра объявила, что ждет второго ребенка.
Тут Саббата не выдержала:
– Но ты же говорил, что…
– Друинки рожают лишь раз в жизни , – напомнил Сумрак, воздев палец. – А воскресение дало Астре вторую жизнь. Она родила сына.
– Да ради всех преблагих треклятых богов! – Муг обхватил ладонями голову, будто боялся, что она вот-вот расколется.
– Мальчик рос хилым и чахлым, – продолжал друин. – С самого рождения он был странным ребенком. Он обожал мать и трепетал перед нею, а отца презирал за совершенное зло. Он похитил у Веспиана Тамарат и бежал в Жуть, чтобы положить конец невыносимому циклу смертей и воскрешений, мучительной полужизни матери.
Гэбриель не отводил глаз от унаследованного меча – осколка разбитого мира.
– Мне эта история чем-то знакома, – сказал Матрик, потирая подбородок, заросший седеющей щетиной. – Я что-то такое слыхал, только ее по-другому рассказывали.
– Или пели, – загадочно промолвил Кит, который уже понял, в чем дело.
Сумрак одарил Матрика благосклонной улыбкой терпеливого отца или священника, что придало его словам несколько насмешливый оттенок:
– Конечно же слыхал. И имена злосчастных детей Веспиана вам хорошо известны. Дочь звали Глифа, а сына – Вайл.
Глифа… Вайл…
У Клэя пересохло во рту. В сознании как будто разверзлась бездонная пропасть, темнее глубокого мрака межзвездных пространств, в которой звучали имена – друинские имена – так называемых божеств Грандуаля.
Веспиан, Летний король. Астра, Зимняя королева. Глифа, Весенняя дева. Вайл, Осенний сын, именуемый также Отступником.
Отступник… Листопад.
– Не может быть, – невольно простонал Клэй.
В костре что-то затрещало, к небу потянулась струйка дыма.
Клэй никогда не был глубоко верующим человеком, если и молился, то редко, ни к кому особо не взывая. Но как примириться с тем, что все твои боги – вымысел, да еще и основанный на омерзительных преступлениях древней расы, некогда поработившей человечество? С этим не совладать даже самому рассудительному уму.
Все умолкли, стараясь осмыслить то, о чем рассказал Сумрак.
Муг принюхался и, привстав, напряженно вгляделся в темноту:
– Чувствуете запах?
– Какой? – спросил Гэб, стряхивая оцепенение.
Саббата, подавив зевок, пробормотала:
– Наверное, эттин пернул.
Муг покачал головой:
– Нет, это что-то… Не могу вспомнить, что именно.
Гэбриель оперся ладонями о ножны Веленкора:
– Как бы то ни было, Листопад зарвался. Нельзя допустить, чтобы он уничтожил Кастию. А если он откроет Врата, то под угрозой окажется весь Грандуаль.
Сумрак, погруженный в глубокую задумчивость, согласно кивнул:
– Верно.
В костре снова затрещало, в черноту ночи взвился клуб сизого дыма. Матрик уснул, где сидел, свесив голову на грудь и пуская слюни.
Внезапно Муг вскочил и заорал:
– Смориглазка! Просыпайтесь! Вставайте скорее!
Он подобрал медный котелок и, стуча по нему ложкой, запрыгал вокруг костра.
Матрик проснулся и тут же выхватил кинжалы. Саббата, которая было задремала, тоже отогнала сон и заозиралась вокруг. Грегора и Дейна шум даже не потревожил – они продолжали спать.
Гэбриель приподнялся, заморгал и спросил:
– Муг, что за…
– Он подбросил в огонь семена смориглазки! – выкрикнул Муг, указывая на друина. – Я так и знал! Я же знал, что знаю! Он хочет нас убить!
Сумрак примирительно развел руками:
– Семена совершенно безвредны. Они всего лишь навевают отдохновенные сны.
Ганелон встал и застыл темной башней, сжимая в руке Сирингу. Боевой топор мерцал призрачным светом и что-то неразборчиво шептал ночному лесу. Ганелон помотал головой, отгоняя друинские чары, и заявил:
– Так я тебе и поверил.
Барахольщик не вставал с места. Матрик и Саббата отодвинулись от него подальше, и он усмехнулся. На заостренных зубах отразились алые отсветы огня.
– Как бы то ни было, я не собираюсь вас убивать, – произнес Сумрак. – Я всего лишь хочу забрать то, что принадлежит мне по праву.
Благорасположение стремительно покидало друина, как если бы следом за весной вдруг сразу же настала суровая зима, в обход жаркого лета и ласковой осени. Он остановил взгляд на Гэбриеле.
– Веленкор?! – воскликнул Гэб, сообразив, что имеется в виду.
– Человек не может владеть клинком, не предназначенным для простых смертных. Архонт преступно заблуждался, доверив тебе меч. Ты ведь даже не понимаешь, что именно попало к тебе в руки.
– А ты мне объясни. – Гэбриель презрительно ухмыльнулся.
Клэй с давних пор помнил эту ухмылку – на лице Гэба она возникала всякий раз, как какой-нибудь злодей пускался в пространные объяснения своих коварных замыслов, обычно включающих разрушение городов, убийство правителей и вызывание всякой кошмарной нечисти из ледяных глубин преисподней.
– Это ключ, – сказал Сумрак.
Гэбриелева ухмылка несколько потускнела.
– Как утверждает Листопад, – продолжил друин, – Веленкор – единственное, что позволит нам вернуться домой, в наш прежний мир.
– Тот, из которого вы бежали, и не без причины, – примирительно сказал Кит. – Если ты…
Барахольщик сплюнул в костер:
– Каксара! 
Клэй не знал всех друинских ругательств, но это ему было известно, и он оскорбился за мать Кита, хоть и давным-давно покойную. Сердце громко застучало в груди, кровь вскипела в жилах, а правая рука приподнялась, готовая принять привычную тяжесть Черного Сердца. Предчувствие жестокой расправы повисло над крепостью зловещей тучей, неумолимой, будто летняя гроза.
Друин по-прежнему сидел не двигаясь, но теперь источал неприкрытую угрозу. Тень его в неверном пламени костра металась во все стороны, а бледные пальцы обхватили белый посох.
– Отдай мне меч, – потребовал Сумрак, – или я отберу его сам, да еще и окажу любезность Листопаду – убью тебя. Возможно, он дальновиднее и проницательнее нас. Время Державы прошло, время Престолов проходит. Может быть, наступает время чудес и чудовищ…
– Ну, понеслись, – буркнул Матрик, вставая.
Муг лихорадочно рылся в своей котомке, бормоча:
– Проклятые кролики, совсем охренели, им лишь бы театр устраивать…
Саббата сжала кулаки в латных рукавицах. Ганелон стоял, недвижный, как скала за миг до того, как с нее сойдет лавина. Клэй шевельнул плечом, и щит послушно соскочил к правой руке, а левая опустилась на ледяную рукоять холодильного молота.
Гэбриель устало поднялся и вздохнул:
– Послушай, может, не надо…
– Надо. – Сумрак вскочил на ноги и взмахнул посохом.
Чернильно-синий завиток дыма соскользнул с рукояти, обнажив сверкающий белый клинок, прежде скрытый друинской магией.
В руках друина был вовсе не посох, а боевая коса.

Глава 39
Скрытая натура

Коса устрашала. Она была костяной, сделанной из крыла некой твари размером с лошадь. Впрочем, гораздо больше тревожило другое, не совсем обычное оружие Сумрака.
Друин резко дунул, и дым над костром взвился, будто подхваченный порывом ветра, пролетел мимо Гэбриеля и принял его облик – те же размеры, те же очертания, тот же огромный меч, по виду самый настоящий, занесенный над головой.
Веленкор выскользнул из ножен, как осколок звездной ночи. Едва клинки встретились, призрачная фигура исчезла, но друин уже махнул рукой на один из оберегов, дымящих вокруг костра. Дым прошел сквозь Ганелона и превратился в его смутного двойника.
– Вот зараза, – простонал Матрик.
– Я сам с ним разберусь! – прорычал Ганелон, бросаясь на свою тень, которая рванулась ему навстречу.
Топоры скрестились, но двойник не исчез. Дымная рука, саданув Ганелону в горло, отбросила южанина в сторону.
Саббата кинулась к Сумраку, скользнула под занесенную косу и проворно уклонилась от второго замаха. Матрик попробовал зайти сбоку, но друин увернулся и швырнул ему в лицо клуб дыма. Мгновенно ослепленный, Матрик замахал кинжалами, будто отбиваясь от друина, однако это не спасло его от призрака за спиной. Темный кинжал резанул Матрика по плечу, бывший король скорчился от боли, и тут второй клинок едва не угодил ему под ребра.
Клэй слишком поздно заметил, что друин взглянул на него, обернулся и увидел, как навстречу летят клубы дыма. Как дурак, он вскинул щит – хорошо хоть дым не застил глаза, – а потом медленно, смущенно повернулся к своему призрачному двойнику и неуверенно произнес:
– Привет.
Двойник молча снял с пояса молот.
– Ах вот оно как, – вздохнул Клэй.
Тем временем Гэбриель сражался с призраками, неустанно создаваемыми Сумраком; благо, дымные фигуры исчезали при одном прикосновении Веленкора. Ганелон сошелся в жестокой схватке со своим двойником, а Муг с визгом носился по двору, уклоняясь от попыток друина обдать его дымом.
«А чем страшен призрачный Муг?» – успел подумать Клэй, пока к нему примерялся его собственный призрачный соперник.
Матрик, пятясь от своего двойника, отчаянно оборонялся, так что Саббате пришлось в одиночку иметь дело с друином.
Правда, не совсем в одиночку.
К Сумраку побрел Кит, размахивая своим единственным оружием – бесценным батингтингом, истребителем фениксов. Естественно, обладая врожденной способностью предвидеть ближайшее будущее, друин не мог не заметить медленное приближение гуля и легко увернулся, а потом махнул косой и напополам рассек уникальный батингтинг, перерубив все сто четыре струны с жалобным звоном бьющихся хрустальных колокольчиков.
– Вот поэтому я и не люблю драк, – проворчал Кит.
Сумрак пинком повалил его наземь, опустил косу, жемчужно сверкнувшую в лунном свете, и произнес, отбросив обломки батингтинга к ногам Саббаты:
– Возможно, моя Умбра и не такое великолепное оружие, как Веленкор, но свое дело знает.
Призрачный двойник Клэя наконец набрался смелости и бросился в атаку, выставив вперед щит. Клэй отбил удар Черным Сердцем и замахнулся молотом в левый бок противника. Как и следовало ожидать, призрак сделал то же самое. Клэй поморщился от боли: чудесная кольчуга приняла на себя удар, но ребра все равно заныли, ощутимо выражая свое недовольство. Двойник и Клэй обменялись еще одним ударом – молоты отскочили от подставленных щитов – и отступили, присматриваясь друг к другу.
– И такая хрень целый день, – проворчал Клэй.
Муг вскочил на спину двойнику Матрика, давая самому Матрику возможность протереть глаза от пыли, но заработал удар локтем в лицо и глубокую рану на руке, отчего Матрик еще больше разозлился и яростно набросился на призрака. Муг отбежал в сторону, а Матрик с двойником принялись так стремительно размахивать кинжалами и колоть друг друга, что ничего, кроме блеска стали, было не разобрать.
Лезвие призрачного топора разрубило Ганелону щеку, и южанин невольно застонал. Впрочем, повезло, что оружие противника, остротой не уступавшее Сиринге, не снесло ему полчелюсти. Ганелон ухмыльнулся, превозмогая боль, и с новой силой кинулся на двойника.
Призрачный Клэй снова пошел в наступление, на этот раз замахнувшись молотом. Клэй хотел было принять удар на щит, а потом достать противника своим молотом, однако вовремя сообразил, что двойник именно этого и ожидает, будучи таким же рассудительным, как и он сам.
Поэтому Клэй ничего такого делать не стал, а с размаху ударил молотом по оружию противника. Раздался гулкий звон, от которого заболели уши, а по руке пробежала дрожь. От неожиданного маневра оба соперника пошатнулись, но Клэй, готовый к этому, выпрямился первым и саданул кромкой щита под челюсть двойника. Призрачная голова запрокинулась, а Клэй, бормоча извинения, с размаху ударил молотом в лицо дымной твари.
Двойник треснул, как обугленная головешка, и осыпался на землю горсткой золы.
За спиной Клэя взвизгнул Муг, споткнувшись о вытянутую руку эттина. Дейн, всхрапнув, проснулся, а Грегор сонно проворчал:
– Что, уже утро?
Не успел эттин приподняться, как друин схватил одну из бесчисленных котомок и швырнул в него горсть какого-то порошка. Муг, стоя между Сумраком и эттином, увидел, как друин набирает в грудь воздуха, и поспешно ретировался.
– Погоди, Муг! – крикнул Клэй.
Сумрак дунул. Облачко порошка обволокло недоумевающего эттина. У Клэя захолонуло сердце и едва не подкосились ноги; отчаянно захотелось закрыть глаза и дождаться, когда мироздание наконец размозжит ему голову, ведь оно, проклятое мироздание, наверняка именно этого и добивается, поэтому с ним, Клэем, вечно и происходит всякая хрень. Да пошло оно все к треклятой Морозной Матери!
Огромный монстр, возникший за спиной Грегора и Дейна, первым делом нагнулся и шмякнул головы братьев друг о друга. Эттин в беспамятстве распростерся на каменных плитах.
«Ну, вот так всегда», – с горечью подумал Клэй и покачал головой, недоумевая, каким образом один-единственный друин взял верх над пятью мужчинами, одной женщиной, гулем и половиной эттина.
Гэбриель тронул Клэя за плечо:
– Я с ним сам разберусь.
– Вот с этим? – хмыкнул Клэй.
– А ты помоги Живоко… – Гэб осекся и продолжил: – Останови Сумрака – отправь в отключку, сбей с ног, только не убивай.
– Это еще почему?
– Потому что, когда мы убьем Листопада, Сумрак станет единственным друином на свете.
С разбега перепрыгнув через костер, Гэбриель кубарем прокатился под огромной призрачной ручищей и рубанул Веленкором по дымной ноге. Призрачный монстр пошатнулся, но даже прославленный клинок одним ударом не смог повалить огромное чудовище.
Двойник теснил Ганелона к проему в крепостной стене. Матрик, обливаясь потом, яростно сражался с призрачным противником. Клэй, мельком взглянув на товарищей, кинулся на помощь Саббате. Дива, загнанная в развалины крепости, из последних сил уворачивалась от взмахов костяной косы. Всякий раз, как лезвие косы вонзалось в стену, во все стороны летели зазубренные осколки камней.
Сумрак оглянулся, и тут Клэй всем телом набросился на него сзади, однако не рассчитал силы удара, забыв, что друины обладают хлипким телосложением. Оба упали, что, в общем, оказалось весьма удачным маневром, поскольку Сумрак, оттолкнувшись от стены, крутанулся и рубанул косой как раз по тому месту, где совсем недавно была голова Клэя. К счастью, сам Клэй в это время лежал, уткнувшись носом в щебень и набрав полный рот земли. Саббате представился случай достать друина железным кулаком, но Сумрак чудом ускользнул, и шипастая латная перчатка раскрошила камни, будто штукатурку.
– Вот дерьмо! – выругалась Саббата.
Проскочив мимо нее, друин поудобнее перехватил древко косы и снова занес костяное лезвие, готовясь к удару.
Клэй вскочил на ноги, двинул Черным Сердцем в самый кончик косы и ужасно обрадовался, когда щит не раскололся пополам. Необычайно острая кость насквозь пронзила древесину и поблескивала совсем рядом с рукой Клэя. Резкий рывок щита вырвал косу из рук Сумрака.
Друин охнул и метнулся следом за оружием, но Клэй с ухмылкой деревенского забияки придавил древко ногой и крикнул:
– Эй!
Сумрак встретился с ним глазами, а Клэй махнул молотом наотмашь и приложил друина в висок. Сумрак вырубился.
Клэй обернулся к Саббате:
– Ты как?
Дива, привалившись к стене, распахнула глаза, полные страха и злости, и прошипела сквозь зубы:
– Спасибо, ничего.
Клэй, кивнув, припустил во двор, где Гэбриель сражался с призрачным эттином. Громадный монстр был на удивление ловок и скор, а Гэб уже выдыхался.
Взмах тяжелой руки отбросил Гэбриеля на бортик древнего фонтана. Чудом увернувшись от следующего удара, Гэб свалился к подножью статуи, которая раскололась на куски и засыпала его обломками.
Клэй промчался мимо Матрика и его двойника, в которого Муг метко запустил древним кирпичом. Рукоятью кинжала призрак отбил кирпич, невольно открывшись для атаки Матрика. Вихрем замелькали клинки. Под неистовым напором двойник пошатнулся, и Матрик начал с бешеной скоростью наносить смертельные удары. Наконец призрак рассыпался горстью золы, а следом на земле растянулся и обессиленный Матрик, не собираясь вставать.
Гэбриель с трудом держался на ногах. Одну атаку призрачного эттина ему удалось отбить, но при этом он подставился под удар массивного кулака.
Клэй хотел было заорать во все горло, но сообразил, что вопит уже давно. Призрак встревоженно обернулся, а Клэй с разбегу врезался ему в колено. Дымный монстр неуклюже завалился набок, придавив Клэя массивной ногой.
Гэбриель, взобравшись на бортик фонтана, прыгнул на призрачного эттина, обеими руками сжав эфес Веленкора. На широком клинке блеснули древние звезды исчезнувшего мира. Меч, описав широкую дугу, рубанул по шеям и отсек сразу обе дымные головы. Громадное тело содрогнулось и рассыпалось прахом. Клэй, лежа на спине, перевел дух: теперь о призрачных убийцах можно больше не волноваться. Откуда-то издалека донесся звон металла. Клэй вспомнил, как двойник теснил Ганелона к пролому в стене, и заставил себя подняться. Неподалеку Гэбриель тоже встал и криво улыбнулся приятелю:
– Ну, как теперь спина?
– По-моему, сломана, – ответил Клэй и побрел на звуки сражения.
Гэбриель, шатаясь от усталости, пошел следом, волоча меч по разбитым плитам крепостного двора.
Битва Матрика с двойником напоминала драку двух котов, а вот Ганелон и его призрак больше всего походили на тигров. Они размеренно кружили, приберегая силы для точных стремительных выпадов, после которых один обливался кровью, а другой испускал струи черного дыма.
Клэй с Гэбриелем остановились неподалеку, не торопясь вступать в сражение: нет смысла бросаться между волной прибоя и скалистым утесом или между двумя разъяренными быками. В таких случаях лучше оставаться зрителем, потому что вмешиваться глупо и бесполезно. Однако же Клэй взял щит наизготовку и приготовился к броску.
Ганелон мельком взглянул на приятелей. Клэй замер, где стоял, и, вытянув руку, остановил Гэбриеля, который хотел было спросить почему.
– Не парься. По-моему, уже все кончено, – сказал Клэй и снова поглядел на Ганелона.
Ясно было, что это начало конца сражения. Ганелон ринулся вперед, пытаясь подсечь двойника Сирингой. Призрак ответил таким же боковым ударом. Топоры стукнули друг о друга, взвизгнул металл, фейерверком взметнулись искры, а Ганелон плечом врезался в противника и, с силой крутанувшись, рубанул с другого бока. Однако призрак уже приготовился к защите – ведь он был зеркальным отражением того, с кем сражался.
Но что может зеркало? Что оно отражает? Старые шрамы и, может быть, взгляд, в котором сквозит истинная сущность человека. Его душа. Его скрытая натура. Самые глубокие шрамы часто тоже не на виду, поэтому, хотя в зеркале и могут проявиться наши слабости, оно отражает лишь малую толику нашей силы.
Ганелон родился в неволе. У него на глазах казнили мать, живьем содрав с нее кожу. В день своего одиннадцатилетия он убил семерых. Он пересек пустыню налегке, утоляя жажду и голод кровью и плотью задушенных стервятников, которых подманивал, притворяясь трупом. Он выбрался на свободу из желудка гигантского песчаного червя. Он проложил себе путь в крепость, защищенную четырьмя сотнями воинов. Он убил двух горгон, четырех великанов, семнадцать гарпий, тысячу девятьсот семьдесят восемь кобольдов (почти один процент всего кобольдового племени) и бессчетное число прочих злобных монстров. А еще он в одиночку расправился с химерой. Девятнадцать лет он провел в темноте, каменным истуканом, наедине со своими горькими мыслями, пересчитывая пылинки, как кочевник в дальней дороге считает звезды.
Разумеется, его дымный двойник ничего подобного не совершал. В решающий удар Ганелон вложил не только всю свою силу, но и всю свою волю. Сиринга рассекла призрачного воина, будто стеклянную паутину, и тот мгновенно исчез, осыпавшись пеплом.
Клэй недоумевал, отчего Ганелон не сделал этого раньше, и хотел уже было задать мучивший его вопрос, но тут из крепости донесся отчаянный крик Муга:
– Живокость, не смей!
Гэбриель побледнел:
– Он назвал ее…
– Ага, – кивнул Клэй, метнувшись к проему в стене.
Крепостной двор освещали только догорающие угли костра и призрачное голубое сияние луны. На земле рядом с Матриком сидел Муг, умоляюще вытянув руку. Клэй посмотрел в ту сторону. Очнувшийся друин стоял на карачках, сплевывая кровь и выбитые зубы. А над ним высилась дива с костяной косой в руках.
Живокость, или Саббата, – Клэй не знал, кто она сейчас, – ухватила латной рукавицей поникшие уши друина и вздернула его стоймя. Лицо Сумрака исказил дикий ужас – бессмертный друин испугался бездны забвения. Он разинул окровавленный рот, но оттуда не вырвалось ни звука.
– Саббата! – заорал Клэй.
Дива на миг скосила глаза под тяжелыми веками, а потом, сверкнув костяной косой, отсекла голову одному из последних друинов на свете.

Глава 40
Коричный дым

Трапезы в напряженной обстановке были Клэю не внове, и по большей части все они произошли в последние месяцы: ужин с Келлореком и Валерией, завтрак с Лилит и Матриковым выводком байстрюков, холодная яичница с сосисками наутро после того, как Джайна во второй раз ограбила Клэя с Гэбриелем, не говоря уже о пиршестве, устроенном людоедами. И все же нынешний завтрак всех их обставил.
Завтракали печеньем и вареньем. В печенье вместо муки была соль, а в варенье плавали горчайшие семечки. Одно по-хозяйски обосновалось у Клэя в зубах, только что занавесочки не стало развешивать.
Муг заварил чай и принялся изучать содержимое многочисленных котомок Сумрака. Грегор с Дейном сидели вместе (у них не было другого выбора) и обсуждали свой странный сон. Матрик торопливо проглотил нехитрое угощение и снова завалился спать, а Ганелон так вообще не просыпался. Кит, скрестив ноги, сидел у костра, уныло разглядывая половинки батингтинга.
Разумеется, Клэй сочувствовал гулю, но вчерашняя весть о том, что банда нажила себе могущественного врага (самогó Отступника, подумать только!), затмевала любые страдания по музыкальному инструменту, пусть даже и единственному в мире, – было бы из-за чего расстраиваться.
На заре Гэбриель похоронил Сумрака, вырыв в уголке крепостного двора неглубокую могилу. Вместо лопаты пришлось копать скругленным концом Веленкора, и Клэй задумался, что сказал бы Веспиан, узнав о таком применении своего драгоценного меча.
Сейчас Гэбриель, устроившись на том же месте, что и вчера, смотрел сквозь огонь на Саббату, которая не обращала на него внимания. Дива без лишних разговоров присвоила Умбру – костяную косу Сумрака – и сидела, положив ее на колени. По ряду причин Клэя это несколько тревожило, но отбирать косу он не собирался.
Разговаривать никому не хотелось. Неловкое молчание, равно как и соленое печенье, вполне устраивало Клэя, но тут Саббата все испортила.
– А кто такая Живокость? – спросила она.
После весьма продолжительной – и, по мнению Клэя, многозначительной – паузы Ганелон, который вовсе не спал, перевернулся на спину и, почесывая жесткую щетину на щеках, заявил:
– Это ты. Фамилия у тебя такая.
Клэй внимательно следил за дивой, выискивая любые признаки недоверия, но она лишь задумчиво кивнула:
– Я же чувствовала, что она мне знакома.
Немного погодя она уставилась на Гэбриеля:
– Ну извини, что я убила друина. Я же не знала, что он вам нужен живым.
– Не просто друина, – негромко заметил Гэб, – а одного из немногих оставшихся. Я и сам одного убил, знаю, каково это. Будешь теперь страдать до конца жизни, а все потому, что поторопилась.
– Нельзя было оставлять его в живых, – не унималась Саббата. – Если б мы его отпустили, он захотел бы нам отомстить. Или ты собирался взять его с собой? Рассказать ему о Розе, надеясь смягчить его жестокое сердце? Нет, не стоит заводить друзей среди врагов, – поучительно изрекла она. – Ведь они могут припомнить, чем ты им с самого начала не понравился.
Из уст дивы это звучало так нелепо и смехотворно, что у Клэя невольно отвисла челюсть.
– Как скажешь, Саббата, – с безмятежной улыбкой произнес Гэбриель, словно бы поддразнивая.
Дива недовольно встопорщила перья на плечах, готовясь съязвить, но тут Муг, громко откашлявшись, спросил:
– Гэбриель, а ты не хочешь поговорить с дочерью?

Клэй с приятелями уселись в сторонке, как зрители. Матрик заявил, что ему тоже любопытно взглянуть, но видно было, что он вот-вот уснет. Муг отыскал в котомках Сумрака какую-то травку, измельченную в порошок, засыпал ею два прямоугольных участка земли, в шести шагах друг от друга, и велел Гэбриелю стать на каменную плиту в центре одного из них. Сам волшебник, усевшись между ними, выцарапал руны на двух палочках, потянулся к костру и сунул их в огонь.
– Сумрак был дымовым кудесником, – объяснил Муг. – Своего рода фокусником, только очень могущественным. Он зачаровал свою косу, чтобы она выглядела посохом, и создал двойников, которые на нас напали. И… ну, вы же сами видели, каким он стал после смерти.
Клэй мельком видел отрубленную голову. Лицо друина действительно изменилось, стало угловатым, с резко выступающими скулами; бледную кожу пересекала сетка шрамов, а под нижней губой чернело уродливое пятно, будто он сжевал гнилое сердце, но не утер рот.
– Дымовое колдовство очень распространено, – продолжал Муг. – По большей части его чары направлены на благо, хотя, как мы на себе испытали, иногда могут причинить и зло. Среди моих знакомых была одна юная ведьма, способная проходить сквозь стены. К несчастью, эта ее способность распространялась не только на стены, но и на полы с потолками. Бедняжка сломала шею, упав с…
– Муг! – нетерпеливо оборвал его Гэбриель.
– Ох, прости, увлекся. У меня все готово. – Он вытащил из костра тлеющие палочки, одной поджег порошок на пустом клочке земли, другой – на том, где стоял Гэбриель. Пламенная волна, слизнув порошок, тут же исчезла, осталась лишь тлеющая зола, а вокруг запахло…
– Корица, что ли? – принюхавшись, спросил Матрик.
– Да, корица, – подтвердил Муг. – Собственно говоря, для ритуала она не нужна, просто я решил, что так будет приятнее.
– Ах как вкусно пахнет! – воскликнул Дейн, жутко улыбаясь от уха до бесформенного уха.
Клэй мысленно с ним согласился, но вслух ничего не сказал. Аромат корицы напомнил ему о плюшках с сахарной глазурью, которые пекла Джинни. Желудок требовательно забурчал, будто полчаса назад ему не скормили соленое печенье.
Гэб, увидев, что вокруг него заклубился туман, взволнованно переступил с ноги на ногу, откинул со лба прядь давно не мытых волос и спросил:
– Она меня увидит?
– Увидит, но не четко, – сказал волшебник. – Твои очертания будут расплывчаты, будто в дымке. Ну, примерно как вчерашние штучки.
Гэбриель, полускрытый туманом, понимающе кивнул. Следующая минута показалась Клэю часом. Матрик свесил голову на грудь, и Клэй пихнул его локтем в бок, чтоб не засыпал. Все уставились в воздух над пустым участком земли.
В клубах тумана появились неясные очертания чьей-то фигуры, и мужской голос глухо, будто из-за плотного занавеса, произнес: «…беда. Крыша обвалилась, всех убило обломками. К счастью, завалило вход в подземелье, так что оттуда твари не проникнут в город». – «Какое, к проклятому Отступнику, счастье?! Вольное Облако, ты что, совсем спятил? Забыл, что мы хотели выбраться из города именно через подземелье?!» – воскликнул женский голос.
Второго голоса Клэй не признал, а вот Гэбриель ахнул и уставился на призрак, возникший над клочком земли напротив.
– Розочка!
Смутная фигура резко обернулась:
– «Розочка»?! Какого хрена…
– Роза, это отец…
Черты виднелись расплывчато, но на лице явно проступило изумление:
– Папа? Откуда ты взялся?
Она сделала два шага (для зрителей – не двигаясь с места), протянула руку к двойнику Гэбриеля перед собой.
– Не прикасайся! – выкрикнул Муг.
– А это еще кто? – спросила Роза, поспешно отдергивая руку.
– Дядя Муг, солнышко. Ты меня не забыла?
– Дядя Муг? Я… нет, не забыла. Ты меня угощал печенюшками, тайком от мамы.
Волшебник обрадованно захлопал в ладоши:
– Да-да! Я сам только что это вспомнил. Валерия всегда была с тобой сурова, когда дело касалось…
– Муг, – оборвал его Гэбриель. – Ты же сам сказал, что чары действуют недолго.
– Ой, прости. – Волшебник жестом изобразил, как закрывает рот на замок, и кивнул Гэбу.
– Роза, как вы там? Что вам угрожает?
– Пап, – потупилась Роза и, помолчав, призналась: – Я в Кастии.
Клэй помнил ее совсем крохой, едва достававшей ему до пояса, любопытной и порывистой болтушкой. В общем-то, почти как Талли, только разбалованная, оторва оторвой. В то время он решил, что это из-за того, что она – единственный ребенок в семье, и только потом понял, что Гэб и Валерия – никудышные родители.
Гэбриель сглотнул:
– Знаю.
Роза посмотрела на него:
– Здесь ужасно. Город окружен. Нам отсюда не вырваться. Мы начали рыть подкоп, но… Пап, мы в ловушке. Запасы еды на исходе, а с водой что-то неладное. В городе свирепствует мор.
– Из-за того что вода в реке отравлена, я сам видел, – сказал Гэб.
– Откуда ты… – Она осеклась, повернулась к невидимому собеседнику и воскликнула: – Я же говорила! Ступай, вели Арику поставить охрану у колодцев.
– А что мы будем пить?
– Если припечет, то мочу, – прикрикнула Роза. – Вино, эль – все, что угодно, только не воду. Помнишь, мы вчера были в апельсиновой роще? Вот и надавим сока.
– Роза, кто у вас там за главного? – вмешался Гэбриель.
– Никого, – со вздохом ответила она и мрачно хохотнула. – Ну, считай, что я. Мы с Вольным Облаком командуем остатками наемников, но обыватели недовольны, что им приходится кормить лишние рты. От гвардейцев помощи не дождешься, они даже припасами не делятся. Много наших умерло от ран, потому что местные знахари отказываются их лечить. Боюсь, скоро на нас совсем озлобятся, как бы чего не вышло.
– А кто такой Вольное Облако? – спросил Гэб.
Клэю и самому было любопытно, кто это такой. Такая вот странная штука – отцовство.
Роза скосила глаза влево:
– Он мой… в общем, мы познакомились по дороге в Кастию. Пап, он хороший парень и отличный боец, тебе понравится.
Гэбриель вздохнул:
– Роза, понимаешь, я…
– Да, я знаю! Зря я тебя не послушала. Ты был прав – я к такому не готова. И никто из нас не готов. – Роза, вздохнув, откинула волосы со лба, совсем как Гэбриель. – Пап, прости. Отсюда мы живыми не выберемся. По-моему… – Она снова покосилась влево, на Вольное Облако. – По-моему, здесь мы все и умрем.
– Ничего подобного, – твердо заявил Гэбриель. – Я иду тебе на подмогу.
Ошеломленно помолчав, Роза спросила:
– Что? Ты идешь сюда, в Кастию?
– Мы уже близко, доченька. Подходим к горам. К вам доберемся недели через две, а то и быстрее. Вы уж постарайтесь как-нибудь продержаться, очень тебя прошу.
– Правда?! – радостно воскликнула Роза и оглянулась. – Слышишь? К нам подмога идет! Престолы отправили войско…
Послышались нестройные восторженные выкрики, но Гэбриель их оборвал:
– Роза, погоди. Никакого войска Престолы никуда не отправили…
– А с кем же ты?
– Я… – Гэбриель заломил руки. – Ну, я тут с бандой.
Призрачная Роза поникла:
– С какой еще бандой? С «Сагой», что ли? Ты издеваешься, да?!
– Нет, что ты! Роза, я всех собрал. С нами даже Ганелон!
– Ах, даже Ганелон… – протянула она. – Офигеть. Что ж ты сразу не сказал. Эй, народ, все в полном порядке. Нам на выручку спешит сам Ганелон, он в одиночку разгонит всю орду.
На этот раз восторгов поубавилось, только Ганелон негромко пробормотал:
– Так оно и будет.
Роза взглянула на отца:
– Ну и что с того? Ты и четверо твоих приятелей собрались в Кастию? Ты забыл, что город осаждает проклятая Жуткая орда? К городу не подойти. Удивительно, что вы вообще до гор добрались.
Клэй хотел было добавить, что на подмогу отправилась не только «Сага», но и гуль-пьянчуга, беспамятная дива и полуслепой эттин, однако сообразил, что если даже в мыслях это звучит нелепо, то, наверное, вслух произносить такого не стоит.
Пока Гэбриель мучительно подыскивал ответ, дочь заявила:
– Короче, пап, не суйтесь сюда, ладно? Просто… В общем, не надо. От вас тут толку не будет. Я… – Она осеклась, а потом с тоской сказала: – Спасибо, конечно. Нет, правда, я вам всем очень благодарна. Это очень смелый поступок. Но я не хочу, чтобы ты из-за меня погиб.
Гэб вздрогнул:
– Роза, я…
– Пап, поворачивайте домой.
Клэй пошатнулся, как от удара. Горло сдавила тошнота, а уж каково было Гэбриелю, он и представить не мог. Гэб потратил столько сил, а та, ради которой все это затевалось, требует, чтобы он и не думал о ее спасении. Саббата ахнула, а Муг, сидевший на корточках между Гэбом и призраком Розы, выглядел так же, как в шатре людоедши, – будто сердце у него снова разбилось на мелкие кусочки.
– Время почти истекло, – прошептал волшебник. – Чары выдыхаются.
Гэбриель выпрямился:
– Роза, послушай. Помнишь, давным-давно я тебе рассказывал всякие байки?
Роза, уставившись под ноги, буркнула:
– Ну, помню.
– Ты меня никогда не спрашивала, правда это или нет. Ты просто верила всему, даже самым невероятным историям.
Тусклое сияние, окружавшее призрак Розы, начало меркнуть.
– Я тогда маленькая была.
– А теперь выросла, я знаю. Роза, прошу тебя, поверь еще одному… – Твердый, будто каменный, голос Гэбриеля отвердел еще больше, как ледник на подветренном склоне горы. – Я иду в Кастию. Я тебя спасу.
Роза посмотрела на него, вздохнула, собираясь что-то ответить, – и исчезла.
Неяркое свечение у ног Гэбриеля тоже угасло, а сам он остался стоять, как призрак, окутанный пеленой коричного дыма.

Глава 41
За лесом

Крепость покидали вскоре после полудня. Перед уходом Гэбриель вытащил со дна котомки камень, изъеденный морской солью. Клэй вспомнил, зачем приятель взял камни с собой: не в подарок, а для того, чтобы положить на могилу Розы. Гэб долго глядел на камешек, ковыряя впадину, оставленную древней раковиной, а потом со вздохом швырнул его на землю. Немного поразмыслив, он вытряхнул к ногам и остальные камни.
Заметив, что Клэй смотрит на него, Гэбриель улыбнулся – на этот раз без грусти в глазах.
– Нести тяжело, – сказал он и направился к остальным.
Чуть погодя следом за всеми пошел и Клэй. В опустевшем крепостном дворе на могиле друина теперь высилась горка камней с далекого морского берега, потому что даже бесславно прожитая жизнь достойна памяти.

Гэбриель уверенно вел товарищей по бездорожью. Не замедляя шага, он пересекал топи и хляби, прорубал путь через бурелом, превращая купы в трупы, нещадно сокращал время привалов и будил товарищей в такую рань, что даже солнце еще не просыпалось.
Путники приближались к окраине леса, и обитатели чащоб по-своему провожали незваных гостей. Сначала на них напал отряд кровожадных гоблинов, которым приглянулись серебряные пуговки на мантии Муга; чуть позже старые древеи устроили засаду, но позорно бежали после того, как Ганелон одним ударом срубил их вожака, а однажды на рассвете из чащи им навстречу выскочила какая-то тварь, похожая на багряного тигра, и застрекотала крыльями, будто стрекоза. После того как с ней разобрались, Матрик спросил:
– А что это была за хрень?
Время от времени с неба доносились всхлипы приливных двигателей – где-то над лесом кружила «Темная звезда» в поисках пропавшей хозяйки.
Наконец путники вышли из-под черной сени леса. Впереди застыли каменистые предгорья, будто преклоняясь перед ужасающим величием Императорской Мантии. Рассказывали, что четыреста лет назад, проведя своих верных соратников через Жуть, изгнанный наследник грандуальского императора обозрел с горной вершины бывшие владения отца и горько вздохнул.
Клэй, задрав голову, поглядел на гряду, протянувшуюся с севера на юг. Обычно горы называли устрашающе, типа Коготь Преисподней или Пожиратель Душ, а вот пики этого хребта именовались Бдительность, Терпение и Доверие, как будто названия им придумали миролюбивые Единенцы. Впрочем, где какая гора, Клэй все равно не знал – у него не было памяти на имена.
Гэбриель, раздраженно скривившись, уставился на горы, словно на бандитов, остановивших его в темном переулке, и объявил:
– Почти пришли.
– Ага, – съехидничала Саббата. – Мы всего в паре тысяч локтей снега и камня от огромной Жуткой орды, готовой стереть город с лица земли.
Ганелон, заранее радуясь предстоящим сражениям, спросил Гэба:
– Ну что ты задумал? Может, через Ночной Поток двинем?
Ночной Поток – неглубокая река с извилистым руслом – бежал по ущелью, перерезавшему горную гряду поперек.
Кит предупредительно вскинул ладонь:
– Нет, там засели гоблины. Как только подойдем к берегу, на нас набросятся не меньше тысячи.
– Я не против, – осклабился Ганелон.
Саббата расхохоталась. С недавних пор она подрастеряла застенчивость и, присвоив костяную косу, обращалась с ней, будто с посохом. От вида косы Клэя до сих пор пробивала дрожь: он слишком хорошо помнил, как дива с поломанным крылом стояла над трупом Сумрака, держа за уши отрубленную голову друина.
– А если через Гарриков Разлом? – предложил Матрик.
Клэй почесал бороду:
– Его завалило лавиной пару лет назад.
– И потом, он много южнее, – заметил Ганелон. – Лучше через Теснину.
– Там великаны! – в один голос воскликнули Муг с Матриком.
Ганелон покачал головой, бусины в косичках дробно застучали.
– Да, двадцать лет назад с вами было веселее.
Гэбриель отвел взгляд от гор и сказал:
– Пойдем Стылым трактом.
Никто не произнес ни слова, и Гэб продолжил:
– Так быстрее всего.
– Там опасно, – напомнил Ганелон.
– Слишком опасно, – добавил Муг. – Зимой еще, может быть, и получилось бы, да и то вряд ли, а сейчас… Нет, это дурацкая затея. Такая дурацкая, что даже я признаю, что она дурацкая.
– А что это за Стылый тракт? – спросила Саббата.
– Мост, – ответил Клэй, прежде чем Кит или Муг успел начать очередной обстоятельный рассказ. – Ледяной мост. Широкий. Зимой по нему можно шеренгой впятером пройти, а сейчас… – Он пожал плечами. – Если с него упасть, до низа долго лететь придется.
Кит кашлянул, точнее, влажно булькнул горлом.
– А у моста раски, – продолжил Клэй и, встретив недоуменный взгляд Саббаты, пояснил: – Ледяные тролли.
– Как Таяно? – с надеждой спросила дива.
Клэй помотал головой:
– Таяно у нас единственный и неповторимый.
– Раски не умеют говорить, не читают книг и не играют на барабанах, – сказал Муг. – Они только убивают. А кого убьют, того и съедят. В общем, вот этим и занимаются.
Саббата озадаченно свела брови:
– Значит, перебираться через мост – это не лучший способ?
– Это ужасный способ, – сказал волшебник.
– Безрассудный, – добавил Кит. – Стылый тракт взимает плату за проход. Всегда.
Матрик застонал и потер лицо ладонями:
– Ну а что же тогда? Через Теснину? – Он настороженно посмотрел на эттина. – А как вот эту парочку там провести, чтобы великаны не заметили?
– Я голосую за Ночной Поток, – сказал Ганелон.
Кит мрачно посмотрел на него.
– А в чем дело? – удивился южанин. – Подумаешь, гоблины.
– Никаких голосований, – объявил Гэбриель.
Муг обернулся к Клэю, умоляюще вздернул брови и кивнул в сторону Гэба: мол, да растолкуй же ему, прошу тебя.
Гэбриель тоже смотрел на Клэя, и в невозмутимом взгляде сквозила нерешительность. Гэб хорошо знал, что перебираться через мост – очень опасная затея. А еще он знал, что если Клэй откажется следовать по мосту, то не пойдут и остальные.
Путь через Теснину был безопаснее. Естественно, великанов лучше не дразнить, но в темноте там можно проскользнуть, если украдкой. Да и потом, не все великаны – кровожадные убийцы. Другое дело – великанские детишки… Вот с ними-то и была главная беда, потому что с людьми эти шалопаи обращались так, как люди – с какими-нибудь паучками, то есть либо сгребут в горсть и отнесут в безопасное место, либо завизжат и чем-нибудь прихлопнут.
Ночной Поток – тоже не самое страшное. Правда, придется идти на неделю дольше, зато без особых приключений, да и с гоблинами дело иметь куда легче, чем с расками. Вдобавок лучше провести пару дней в темноте, чем скользить по узенькой ледяной дорожке над бездонной пропастью.
В общем, относительно безопасных путей через горы хватало, но Стылый тракт был короче и быстрее, если, конечно, по нему удастся пройти. В другой раз Клэй, может, и взвесил бы все преимущества и недостатки, прислушался бы к возражениям товарищей, но сейчас важно было только одно.
«Ты бы пошел меня спасать, а, пап?»
Клэй закрыл глаза. Грудь сдавило. Он сжал пальцы, представляя, что держит крохотную ладошку дочери. Что бы он отдал, лишь бы сейчас ее увидеть, сгрести в охапку, вдохнуть родной запах? Чем бы он пожертвовал, лишь бы уберечь ее от беды? На что бы решился, лишь бы спасти ее жизнь?
«Все. Все, что угодно».
Клэй открыл глаза и сказал:
– Пойдем Стылым трактом.
– Невероятно… – еле слышно прошептал Муг.
– Муг, послушай, но ведь…
– Не может быть, – выдохнул волшебник.
– Да ладно тебе, я же не… – Клэй умолк, сообразив, что Муг его не слушает.
Теперь лицо волшебника выражало не растерянность, а восторженное изумление; он стал похож на ребенка, который просил в подарок на день рождения лошадку, а получил целый табун. Муг поднял руку и ткнул дрожащим пальцем Клэю за спину.
Клэй обернулся. Позади виднелся крутой склон, усыпанный темными валунами. Вдруг один валун шевельнулся, и Клэй увидел… увидел…
Оцепенение нарушил голос Матрика:
– Это он и есть?
Клэй сощурился, прикрыл рукой глаза от солнца. То, что копошилось на склоне холма, больше всего напоминало медведя – медведя невероятных размеров. Покрытого не мехом, а бурыми перьями. Над коротким черным клювом торчали ороговевшие уши, а с морды глядели огромные круглые глаза, ужасно забавные. Тут-то Клэй и сообразил, что это за зверь.
– Совомедвед! – Муг заплясал от восторга. – Совомедвед! Я же говорил! Говорил ведь! Самый настоящий совомедвед. Я так и знал!
– А чего тогда удивляешься? – хмыкнул Ганелон.
Волшебник оставил его слова без внимания:
– Невероятно! Совомедведов если кто и встречал, то живым не уходил. Ох, ради всех богов Грандуаля, был бы сейчас здесь Катамий, старый мерзавец!
– Погоди, что ты сказал? – спросил Матрик.
– Да был такой профессор в Охфорде, преподавал невозможную биологию. Он не…
– Нет, я не о том, – оборвал его Матрик. – Как это – живым не уходил?
– Ну это же очевидно, – вздохнул Муг, будто оно и в самом деле было очевидно. – Иначе совомедведов не считали бы мифическими созданиями. Нет, ты посмотри, какие у него когти: он одним взмахом лапы разнесет дерево в щепки!
Он продолжал еще что-то говорить, но слова его заглушил очень громкий и явно угрожающий крик: «Ух! Ух-ух-ух!»
Клэй очень надеялся, что никто не заметил, как он вздрогнул, когда Ганелон резко выхватил Сирингу. Топор, на котором засияли руны, глухо заворчал, словно внезапно разбуженный человек.
– Сейчас бросится, – сказал Ганелон.

Глава 42
Барды и битые блюдца

Все равно не понимаю, зачем ты ее убил, – пожаловался Муг.
– Да неужели? – сказал Матрик. – Ты вон лучше зомби спроси.
– Ах, зомби? Ну-ну. – Кит обиженно покачал головой, но потом все-таки выставил напоказ правую руку, до кости обгрызенную разъяренной совомедведкой. – Аркандий, прости, но у нас не было другого выхода. Бедный зверь… мы его разозлили.
– Она защищала своих малюток, – проворчал Муг, прижимая к груди Гэбриелеву котомку, в которой сидели двое совомедведиков, обнаруженных на склоне после того, как приятели разобрались с совомедведкой.
Клювы зверьков едва прикусывали палец, а глаза – огромные, золотистые, как борода Летнего короля, – с немым укором вопрошали: «Зачем вы убили маму?» – Клэй даже боялся на них смотреть. Совомедведики жалобно попискивали, умолкая лишь тогда, когда Муг гладил мягкий пух на их головах, вот как сейчас.
– Ну а я защищал своих малюток. – Ганелон потрепал шевелюру Матрика, который отдернулся и смущенно пригладил редеющие волосы.
Гэбриель оглянулся:
– И правда, Муг, прости. Сам понимаешь, иначе было нельзя.
Волшебник со вздохом поглядел на хнычущих малышей:
– Ага, понимаю. Ладно, хоть этих спасу.
«Тоже мне спаситель выискался! – едва не фыркнул Клэй. – Мы идем самой опасной дорогой в самое жуткое место на свете, а он их, видите ли, спасает…»
– А как ты их назовешь? – полюбопытствовал Грегор.
Дейн отчего-то захихикал.
– Я еще не решил, – ответил волшебник и скорчил недовольную рожу – похоже, устал от своей ноши. – Гэбриель, нам не пора сделать привал? Они есть хотят…
– Чуть позже, – сказал Гэбриель, не оборачиваясь.
На гору поднимались весь день. Сначала пересекли предгорье, а потом начали карабкаться на пик, именовавшийся Освобождение, если верить Киту. У Клэя огнем горели ноги. При каждом шаге правое колено глухо покряхтывало, что, конечно же, тревожило бы, но у Муга с Матриком суставы пощелкивали точно так же, поэтому Клэй несколько приободрился. Судя по всему, Ганелона усталость вообще не брала, он шел как заведенный. Саббате тоже хватало сил, несмотря на тяжелый черный доспех. Вот уже пару часов она безмолвно шагала рядом с Ганелоном, закинув костяную косу на плечо, как рыболовную удочку.
Гэбриель упрямо шел впереди – он спотыкался, падал, но тут же вставал, словно бы вздернутый невидимыми нитями, как марионетка, пляшущая в руках его неукротимой воли.
Путники карабкались все выше и выше. Лес остался далеко позади и теперь был похож на чернильно-черный океан, жадно плещущий у подножья горы. Под ногами похрустывал снег, дыхание вырывалось изо рта белыми облачками пара. Похолодало, и Матрик предложил сделать из совомедведиков шубы, на что Муг пригрозил вспороть Матрику брюхо, вытащить кишки, а самим для тепла забраться внутрь.
Незадолго до заката друзья наткнулись на пещеру – пустую, если не считать низенького стола и перепревших тюфяков, где сидели друг напротив друга два древних скелета. На столе перед ними лежала игральная доска из лунного камня с резными фигурками для игры в четверицу. Игра изображала войну между грандуальскими богами: Летний король и его дочь Глифа сражались с Зимней королевой и ее сыном Вайлом. Игроки должны были обладать и тактическими, и стратегическими способностями. Вполне естественно, что Клэй постоянно проигрывал, даже – стыдно признаться – своей девятилетней дочери.
На доске пешка Зимней королевы была переставлена на два квадрата вперед.
– Великолепный ход, – сказал Муг.
– Сразу видно, что играли настоящие мастера, – согласился Кит.
Клэй, ничего такого не видя, недоуменно наморщил лоб и уставился под стол, где свернулся клубком скелет кота, – похоже, бедолага предпочел умереть во сне, пока один из этих самых мастеров обдумывал ход, которого так и не сделал.
Ганелон хмыкнул, потер заросший щетиной подбородок и передвинул на доске пешку противника.
– Точно знаешь? – ухмыльнулась Саббата.
К безмерному удивлению Клэя, Ганелон посмотрел на нее с чем-то похожим на любопытство и кивнул на доску:
– Прошу к столу.
Дива хищно оскалилась и, отпихнув скелет, уселась на тюфяк. Ганелон ухватил второй скелет за череп и отбросил в сторону.
Со стороны все это выглядело не просто странно, а совсем уж дико: злобная охотница за беглецами и непревзойденный кровожадный убийца склонили головы над игральной доской. Клэй решил, что в этой жизни удивляться больше нечему.

Кто-то к слову помянул бардов, что привело к обсуждению их славных и бесславных кончин, потому что именно это лучше всего получалось у бардов «Саги».
– А кого из них звали Уильям? – Матрик отхлебнул из невесть где обнаруженной фляжки и утер рот рукавом. – Того, кто в склеповую слизь вляпался, или как?
– Нет, в слизь угодил Кашевар, – напомнил ему Клэй, подкладывая в огонь хворост, собранный на склоне у входа в пещеру.
– А, ну да! – Матрик хлопнул по колену. – Как же, помню Кашевара. Хороший был парень, только каши с ним не сваришь. Готовил хреново, что правда, то правда. А так – замечательный бард и карманы обчищал за здорово живешь.
«Угу, пока не залез в карман к склеповой слизи», – мысленно вздохнул Клэй.
Мальчишка заметил что-то блестящее в комке полузастывшей слизи и, недолго думая, сунул туда руку. К сожалению, склеповая слизь, как, впрочем, и любой другой на ее месте, не любит, когда к ней суются без спросу. Вдобавок, она еще и въедливая. К тому времени как «Сага» разделалась со слизью, от юного барда остался один несчастный скелет, сжимавший в кулаке потертый медяк.
– Да, хороший был парень, – сказал Клэй. – А Уильям был из благородных, мы его прозвали Сэр Билли, помнишь?
– А, Сэр Билли! – хохотнул Матрик. – Он сильно обижался на прозвище. И вообще, нахальный был говнюк. Так что с ним случилось?
Гэбриель сунул палец в плошку, подобрал со дна остатки скромного ужина – подгоревшие колбаски и недоваренная чечевица – и жадно отправил их в рот, будто узник, которого десятилетиями держали впроголодь на тюремной баланде, а потом вдруг до отвала накормили отменным стейком.
– Ему нимфа открутила яйца, – сказал Гэб.
Матрик удивленно наклонил голову:
– Ни фига себе! А почему я об этом не знал?
– Пил много, – пожал плечами Гэбриель.
– Твоя правда, – кивнул Матрик, снова поднес к губам фляжку, а потом мечтательно улыбнулся. – А Рекка… Ах, прелестная была девчонка.
До этого в «Саге» не было женщин-бардов, поэтому в Рекку без памяти влюбились почти все. К несчастью, сама Рекка влюбилась в кровососа, который ее и обратил, так что Гэбриелю пришлось загнать серебряный кол ей в сердце. Ну а потом досталось и самому кровососу.
– Намного лучше Катрины, – добавил Матрик.
Клэй перевернулся с одного бока на другой, надеясь избавиться от боли в пояснице, – вроде помогло – и спросил:
– Катрина – это которая лунотигра?
– Не лунотигра, а ракшаси, – поправил его Муг.
– А какая разница? – полюбопытствовал Ганелон, не отводя глаз от игральной доски.
Южанин и дива провели за четверицей весь вечер, даже ужинали, где сидели, а завершив очередную партию, обменивались негромкими фразами и тут же начинали новую. Сколько партий они сыграли и кто сколько раз победил, Клэй не понимал, потому что в игре оба соперника проявляли такую же яростную целеустремленность, как и в настоящем сражении.
– Очень большая, – ответил Муг. – Лунотигры – это ликантропы.
– Лицедеи, что ли? – недоуменно спросил Матрик.
– Нет, что ты! – Муг обменялся понимающим взглядом с Китом, мол, трудно жить среди совершенных невежд, но все-таки снизошел до объяснений: – Лунатики такие же люди, как мы с вами, но в полнолуние они превращаются в зверей. Так что ликантропия – просто-напросто болезнь.
– Ага, как пьянство, – добавил Гэбриель, ухмыльнувшись Матрику. – Обычно ты человек, а как напьешься – чудовище.
Матрик промолчал, задумчиво разглядывая фляжку.
– Да-да, примерно так оно и есть, – согласно кивнул Муг. – А вот ракшасы – это чудовища, которые умеют превращаться в людей. Катрина именно так и сделала. Вреда от них немного, но по большей части они редкие сволочи.
Клэй мог это подтвердить. Катрина только притворялась бардом. На самом деле она была наемным убийцей, подосланным к Гэбриелю. Сначала она его соблазнила (надо сказать, без особого труда), а когда «Сага» отправилась в плавание по морю, напала на Гэба в его каюте. Гэбриель выскочил на палубу в чем мать родила, а за ним по пятам гналась разъяренная тигрица. Клэю удалось ее задержать, а потом Ганелон ухватил ее за хвост и вышвырнул за борт.
Следует добавить, что ракшасы очень плохо плавают.
– А, вот оно! – воскликнул Муг, доставая из сумы вещицу, похожую на раковину из дерева и меди.
Клэй решил было, что это какое-то взрывное устройство, но волшебник поднес раковину к губам и дунул в решетку с одной стороны. Послышался протяжный мелодичный звук. «А, музыкальный инструмент», – сообразил Клэй, хотя это вовсе не означало, что странная штуковина при случае не взорвется, потому что от Муга всего можно было ожидать.
– Я ее выменял у беса-мусорника за пару сапог, – объяснил волшебник.
Матрик с сомнением поглядел на него:
– А зачем мусорнику сапоги?
– Он их съел, – ответил Муг и, видя, что это лишь усугубило недоумение Матрика, поспешно добавил: – Честное слово. Обмазал горчицей и стрескал, я сам видел. Мусорники сожрут даже своих отпрысков, если намазать их горчицей.
Для проверки он выдул из раковины еще несколько нот, а потом заиграл какую-то нехитрую мелодию. Матрик с довольной улыбкой отхлебнул из фляжки, Гэбриель закрыл глаза, а Кит тихонько подпевал, будто мелодия была ему знакома. Клэй задумчиво смотрел в костер, слушая негромкое постукивание четверичных фигур по доске.
– Я беру твою королеву, – объявил Ганелон.
Саббата негромко выругалась.
– Повторим? – спросил он.
– Повторим, – ответила она.
Клэй продолжал смотреть в огонь, Матрик продолжал пить, Кит продолжал напевать, а Муг все играл и играл. В пещеру ворвался холодный ветер, зашелестел по углам, будто волна, вышептывающая секреты берегу; почему-то запахло солью. Мелодия звучала жалобно и заунывно. Наверное, именно поэтому Матрик, опустошив флягу, обратился к Киту с какой-то неясной скорбью в голосе, как у погребального костра:
– Скажи, а чем хорошо бессмертие?
– Отсутствием страха, – после долгих размышлений ответил гуль.
Один из совомедведиков проснулся. Муг отложил раковину, взял зверька на колени, погладил шелковистые перышки между круглых, как плошки, глаз и спросил у Кита:
– В каком смысле?
– Как ни странно, почти все поступки людей можно объяснить исключительно чувством самосохранения, – со вздохом произнес гуль. – А когда об этом волноваться не приходится, то возможно все, что угодно. Обретя бессмертие, я поначалу не знал удержу, делал то, что ни одному смертному не под силу: с головокружительной высоты прыгал в водопад, забредал в самую гущу кровопролитного сражения и все такое. Короче, я плевал на смерть, а ей оставалось лишь бессильно яриться и ждать, пока я не наберу слюны на очередной плевок. А где я только не побывал! – воскликнул он. – Странствовал по всему миру, совершенно не опасаясь умереть с голоду или стать добычей неведомых чудовищ. Между прочим, неведомых чудовищ на свете видимо-невидимо. Воздух мне без надобности, поэтому я спускался в океанские глубины, бродил по коралловым лабиринтам и по затопленным улицам древней Антики. Однажды я попал на неизвестный берег, в край, куда не доплывают корабли. Там жили синекожие дикари, которые никогда не слыхали ни о Державе, ни о Грандуале. Как заведено у дикарей, меня сначала принесли в жертву кровожадному дикарскому богу, а когда выяснилось, что все известные способы умерщвления бесполезны, объявили новым божеством.
– Наверняка это лучше, чем быть королем, – сказал Матрик.
– Да, – кивнул Кит. – А потом случился мор, и все перемерли – и мужчины, и женщины, и дети. Все племя. И что прикажете делать богу, если все те, кто ему поклонялся, превратились в прах?
– Ну и что же ты делал? – полюбопытствовал Муг.
– Бродил по окрестностям. Плавал. Вырезал из дерева фигурки – правда не очень получалось.
– А чем плохо бессмертие? – снова спросил Матрик.
Кит усмехнулся:
– Во-первых, цвет лица безнадежно испорчен. Когда-то я слыл красавцем, хотя теперь, конечно, не скажешь. – Он умолк и уставился в огонь, только веки чуть подрагивали. – А еще очень мучает одиночество, – наконец признался он. – Иногда я вспоминаю что-нибудь забавное или трогательное, а потом соображаю, что все это произошло несколько веков назад и все, кто об этом знал, давно умерли. И безусловно, очень тяжело без друзей, а тем более без подруг, ведь мой вид пугает людей. Дети орут и убегают в страхе, мужчины хватаются за мечи, факелы и колья, чтобы заколоть, сжечь или еще как уничтожить… Если честно, мне это ужасно надоело. Ну а женщины… они на меня не смотрят. За исключением горстки редких извращенок. А чем, по-вашему, бескровный гуль может привлечь женщину? Острым умом? Умением разбираться в винах? Увы, от моего, гм, допустим, главного достоинства толку не больше, чем от шоколадного чайника. – Он подмигнул Мугу. – Правда, не так давно один волшебник и его феноменальный фаллический филактерий помогли мне справиться с этой бедой.
– Спасибо на добром слове, – печально улыбнулся Муг.
– А ты напиши книгу, – предложил Матрик.
Кит презрительно фыркнул:
– Кому интересны горькие сетования старого ревенанта?
– О, вот и название готово, – сказал Ганелон и очередным ходом снял с доски одну из фигур Саббаты.
Дива злобно зашипела.
– Повторим? – спросил он.
– Повторим, – ответила она.
– А есть еще такие же, как ты? – осведомился Муг.
Кит покачал головой, теребя шарф, что скрывал рану на шее:
– Увы, таких, как я, больше нет. Однажды я познакомился с алхимиком. Он сотворил себе невесту-голема, из мяса и костей, но вместо мозгов у нее была дыня, оплетенная бронзовой проволокой, так что умных речей ожидать не стоило. – Ревенант вздохнул. – Судя по всему, на свете нет других дураков, которые полезли бы гладить феникса.
– А я вот рад, что мы тебя нашли, – заявил Матрик, хлопнув барда по костлявому плечу. – Кит Неубиенный… Тебя ведь так прозвали? Хорошо, что ты все это переживешь. То есть нас. В смысле, если мы того… Короче, если мы не уцелеем.
Улыбка на лице гуля зияла, будто щель в приоткрытой крышке гроба.
– Я тоже рад, что вы меня нашли. Для меня великая честь поведать о вас миру. Ваша история необычайно интересна, и я очень надеюсь, что у нее будет счастливый конец.
– Это вряд ли, – пробормотал Матрик.
– Будет, – уверенно заявил Гэб.
– Может быть, – сказал Клэй.

Его разбудила какая-то возня, бряцанье железа о камень, сдавленное сопение и слабые стоны. Клэй схватился за оружие и лишь потом сообразил, что происходит.
Судя по всему, Саббата с Ганелоном больше не играли в четверицу.
Поначалу нелепой казалась сама мысль о какой-либо близости между этими двумя. За всю дорогу они обменялись лишь парой слов, у них не было ничего общего, кроме склонности к насилию, и они дважды пытались друг друга убить. Помнится, при первом знакомстве в Контове дива прижала Ганелона к полу тяжелым сапогом и заявила, что будет последней любовью его жизни.
Клэй, поразмыслив над всем этим, решил, что, в общем-то, все сходится. Вдобавок и она, и Ганелон молоды (ну, Ганелон сравнительно молод), а наутро их всех ждет страшное испытание. Когда-то и Клэю было хорошо знакомо это чувство: перед битвой или перед очередным походом в Жуть он всегда ощущал некое… не отчаяние, а беспомощное, безнадежное чувство полной раскрепощенности. Свободу.
Допустим, понятно, что нужно Ганелону, – он девятнадцать лет простоял каменным истуканом. А вот что нужно Саббате? Угадывать желания женщин Клэй был не мастак, особенно таких непростых женщин, как Саббата. Он ничего не знал о ее прошлом, но было очевидно, что счастливым его не назовешь. Старое присловье гласило: «Блюдце гоблинской работы сразу видно». Оно означало – как считал Клэй, – что красивые вещи не создаются недобрыми руками, а дива, похоже, была здорово искорежена жизнью.
А вот блюдце самого Клэя было хрупким и давным-давно раскололось бы, если бы не Джинни. Внезапно его охватила невыносимая тоска – жгучая, будто угли, аж в груди защемило.
Наконец он с ней сладил. В пещере все стихло, только завывал неугомонный ветер, басовито похрапывал Матрик и изредка шелестели страницы – Кит не спал. Он сидел у входа в пещеру и при свете звезд читал какую-то книгу, заимствованную у Муга.
Уже в полудреме Клэй услышал снова тихое перешептывание:
– Повторим?
– Повторим.

Глава 43
Стылый тракт

Клэй решил, что тот, кто дал Стылому тракту его название, сыграл над путниками дурную шутку. Ну или все они с ума спятили. Только этим можно было объяснить, почему они пошли Стылым трактом. Стылый-то он стылый, только вовсе никакой не тракт. И вообще не дорога. Даже не тропа.
Началось все с крутого откоса, заваленного острым сланцевым щебнем, на котором подошвы сапог скользили и съезжали, так что волей-неволей приходилось помогать себе руками. Короче, когда Клэй осилил проклятый откос, ладони были изрезаны в лоскуты. На полпути наверх Матрик подвернул ногу и охромел. Хорошо, что Ганелон вовремя ухватил его за шиворот и потащил за собой, а не то бывший король так бы и покатился кубарем в самый низ.
На вершине Матрик одернул камзол, пригладил волосы и сказал:
– Спасибо. Слушай, а чем ваша игра в четверицу закончилась?
Ганелон подозрительно зыркнул на него.
– Ну, ты хоть что-то выиграл? – без всякого подвоха спросил Матрик.
– Все, – удовлетворенно ответил Ганелон.
– Как это? – удивился бывший король.
Но южанин уже отвернулся. В приступе великодушия, случавшемся не чаще встреч с совомедведом, Ганелон вызвался нести котомку Гэбриеля, в которой теперь сидели осиротелые совомедведики. К счастью, они затихли после того, как Муг накормил их завтраком – овсянкой, изо рта в клювики, как с содроганием вспоминал Клэй.
После откоса Стылый тракт превращался в извилистую тропку, вьющуюся по склону горы. Вверху, на уступе, Клэй заметил стадо тощих коз. Их вожак, козел с длинной, до самой земли, бородой громко заблеял, предупреждая остальных: «Эй, гляньте на этих мудаков!»
На тропе то и дело встречались завалы и осыпи, их приходилось расчищать руками. Эттин лучше всех справлялся с этой работой. Грегор, хитро подмигнув остальным, впарил Дейну что-то о кладах и сокровищах, и, хотя всякий раз поиски оказывались безуспешными, Дейн не терял надежды.
– Вот бы золото найти! – восклицал он. – Или серебро. Грегор, а что красивее?
– И то и другое, – отвечал брат. – Но самый лучший металл на свете – дюрамантий, император металлов. Может быть, мы его и отыщем.
– Дурандий… – Дейн старательно выговорил перекошенным ртом трудное слово и осклабился кошмарной улыбкой. – Император металлов!
За очередным выступом путников накрыла вьюга. Гэбриель объявил короткий привал. Из бездонной сумы Муг извлек меховые шубы и теплые накидки, которые они с Китом закупили еще в Контове. Видно было, что покупки делались вдумчиво. Ганелону досталась шкура черного вепря с острыми клыками, а Матрику – накидка из лисьего меха, причем капюшоном служила лисья голова.
– Она не настоящая, а так, для виду, – признался Муг. – По-моему, шито на женщину.
Матрик, накинув капюшон, ухмыльнулся:
– А мне нравится.
Гэбриель получил накидку из шкуры белого волка, а Муг, напялив тяжелый овчинный тулуп и нелепую меховую шапку, выдал Клэю кудлатую медвежью шкуру и смущенно обернулся к Саббате:
– Прости, я не знал, что ты к нам присоединишься.
Клэй хотел было предложить ей свою накидку, но дива пренебрежительно махнула рукой и завернулась в длинный плащ иссиня-черных перьев.
– Как твое крыло? – из вежливости спросил Клэй.
– Срастается, – бросила она и отвернулась.
– Отлично. Вот и поговорили, – пробормотал Клэй, уяснив для себя, чтó все-таки общего у дивы с Ганелоном.
Когда они снова двинулись в путь, Гэбриель пошел рядом с Клэем, который, по обыкновению, замыкал шествие.
– Ты как тут? – спросил Гэб.
– Да ничего, – ответил Клэй.
Порыв ветра отнес в сторону облачко пара изо рта.
– Слушай, я… Ну, я хотел тебя поблагодарить, – сказал Гэбриель.
– За что?
Вместо ответа Гэб рассмеялся. Муг оглянулся, напряженно свел брови, будто недовольный, что пропустил шутку.
– За что? – повторил Гэбриель. – Ох, даже не знаю, с чего начать… Ты со мной все-таки ушел из Ковердейла. Ты меня поддержал в трудную минуту – и у Келлорека, и в Брайклифе. Ты ради меня сражался с химерой.
– Ага, и она надрала мне задницу, – проворчал Клэй.
Смешок белым клубом повис в морозном воздухе.
– Ну, она нам всем надрала задницу.
– Всем, кроме Ганелона.
– Да, всем, кроме Ганелона, – подтвердил Гэб. – А еще ты сбросил с летучего корабля нового мужа моей бывшей благоверной…
Под тяжелой медвежьей шкурой Клэй пожал плечами:
– Чего не сделаешь ради друга.
– Верно, – снова усмехнулся Гэбриель и придвинулся поближе.
Теперь они шли плечом к плечу и могли разговаривать, не перекрикивая вой ветра.
– Клэй, ты жил себе счастливо и ни во что не хотел ввязываться. А когда я попросил о помощи, у тебя были тысячи причин отказаться.
«Не тысячи, а всего две», – подумал Клэй, но вслух этого не произнес.
Гэбриель натянуто улыбнулся:
– Но все-таки ты пошел со мной. И теперь со мной и ты, и остальные наши товарищи. Мы впятером снова вместе. И все это благодаря тебе. А поэтому, может быть, несмотря ни на что, мне удастся спасти дочь. Вчера… – Гэбриель покачал головой, уставился под ноги. – Если бы не ты, никто бы не согласился пойти Стылым трактом. Мы бы сейчас брели по Теснине или по Ночному Потоку и до Кастии добрались бы лишь через несколько недель.
– Они все равно пошли бы за тобой, – заявил Клэй с убежденностью грешника. – До сих пор ведь шли…
Гэбриель, прикрыв глаза от бьющего в них снега, взглянул на друга:
– Пошли бы за мной? О боги, да ты и впрямь в это веришь!
– Ну да. – Клэй сосредоточенно глядел под ноги, выбирая дорогу: слева склон круто обрывался, один неверный шаг – и соскользнешь вниз. – Ты же вожак.
– Я – лидер банды, ее лицо, – поправил его Гэб.
Внезапно Клэю вспомнилось, как лет тридцать назад, сидя в контовской таверне, приятели – Гэбриель, Матрик, Келлорек и он сам – мечтали о славе и распределяли роли в будущей, еще безымянной банде. Гэбриеля выбрали лицом, Матрик воплощал ловкость рук, а Клэй – грубую силу, правда не очень долго, потому что через полчаса к ним присоединился Ганелон.
– Вожак или лидер банды… Это ж одно и то же, – сказал Клэй.
– Точно знаешь?
Клэй раскрыл рот, закрыл его, обдумал, есть ли смысл в том, что он хочет сказать, и без особого красноречия ответил:
– А что такого?
– Допустим, мы спасем Розу, – начал Гэбриель издалека, и Клэй, ожидая долгих и путаных объяснений, сразу почувствовал себя ослепшим от старости псом, ковыляющим в прощальные объятья хозяина, к милосердному топору и наскоро вырытой могилке. – Допустим, мы живыми и невредимыми вернемся в Грандуаль, и тут я предложу ребятам – Мугу, Матрику и Ганелону – не разбредаться по домам, а остаться в банде. Взять пару заказов полегче, поездить по аренам, а потом устроить настоящее турне по Жути или податься на север, в Стужеземье.
– Ага, желаю удачи, – сказал Клэй, понимая, что Гэбриель говорит это не всерьез. То есть Клэй думал, что приятель говорит не всерьез, – иногда Гэба было очень трудно понять.
– Так ведь они не пойдут, – сказал Гэбриель. – Не пойдут, и все тут. После этой нашей вылазки они скорее обосрутся, чем пойдут за мной в нужник. А вот если ты их попросишь… Если Клэй Купер в одиночку соберется в Жуть, или в Стужеземье, или даже в мерзлую преисподнюю Морозной Матери, за ним пойдут все. Да ты и сам знаешь, что пойдут. Вот и я знаю.
Клэй никогда не мнил себя вожаком «Саги», да и сейчас им не был, что бы там ни говорил Гэбриель. Всю свою бытность наемником он шел, куда указывал Гэб, убивал тех, кого велел убить Гэб, тратил деньги, которые ему давал Гэб… В общем, его, как палый лист, несло неверное течение желаний и стремлений Гэбриеля.
Безусловно, случалось, что Клэй помогал товарищам отыскать выход из какого-нибудь затруднительного положения, а иногда даже первым делал тот нелегкий шаг, который никому делать не хотелось. А если уж совсем начистоту, то, бывало, он самостоятельно, без всяких Гэбриелевых приказов или позволений, убивал тех, кого надо было убить. Например, Келлорека.
Клэй все еще размышлял над словами Гэбриеля, когда дорогу в очередной раз перегородила каменная осыпь, где среди валунов Дейн обнаружил бесценное сокровище.
– Дурандий! – воскликнул он, размахивая обледенелым черепом какого-то неудачника.
Грегор тут же пришел брату на выручку:
– Надо же, и впрямь дюрамантий! Молодец! Мы потом его получше рассмотрим.
Отобрав у Дейна находку, Грегор вручил ее Гэбриелю, который поспешно передал ее Мугу, а тот отбросил ее подальше, в снег.
Идти становилось все труднее. Узенькая тропка круто взбиралась по обледенелому, заснеженному склону. Студеный ветер, озлобившись, норовил подтолкнуть к обрыву, будто отъявленный забияка, мол, прыгай, трусишка. Справа громада пика Освобождение подпирала облака, слева Теснина – лабиринт узких ущелий – рассекала горный массив поперек. Зябко ежась под тяжелой медвежьей шкурой, Клэй пожалел, что не согласился на предложение Матрика. Там, внизу, в ущельях, было гораздо теплее и можно было не бояться высоты.
«Зато там великаны, – напомнил он себе. – Они страшные». От этой мысли на душе немного потеплело. Во всяком случае, ноги задвигались быстрее.
А потом в пелене вихрящегося снега мелькнула хрустальная арка ледяного моста, переброшенного с одной стороны пропасти на другую. Последний, смертельно опасный участок Стылого тракта.
Что ж, по здравом размышлении великаны не такие уж и страшные.

* * *

Перед самым мостом на путников напали раски.
Клэй шел впереди, стараясь не коситься влево, на отвесную стену пропасти, и тут с крутого утеса справа с пронзительным, визгливым воплем слетело чудовище. Клэй бросился ему навстречу, чтобы оказаться подальше от края, и прижал раска к камням, давая приятелям возможность гуськом проскользнуть мимо.
Клэй ни разу в жизни не видел расков вблизи, но не слишком обрадовался, оказавшись с одним из них лицом к лицу. Размерами чудовище не уступало самому Клэю. Встрепанные сине-зеленые космы водорослями липли к костлявым плечам, глаза были белыми, как молоко, а из пасти несло кровью и почему-то мятой. Нос, длинный и острый, как сосулька, угрожающе нацелился Клэю в лицо. Клэй заломил твари передние лапы, но когти задних царапали ему живот – не будь кольчуги, остался бы без кишок.
Краем щита он саданул раска по шее, с хрустом ломая позвонки. Раск по-прежнему сопротивлялся.
– Эй, как эту дрянь убить? – окликнул Клэй Муга.
Волшебник обернулся, сдвинул на затылок огромную меховую шапку и сказал:
– А фиг его знает!
– Да я серьезно!
– И я тоже. Разве что поджечь… Только где же огня… Ой, погоди!
Муг опустился на колени, порылся в бездонной суме и с торжествующей улыбкой вытащил моток веревки. Клэй поначалу не понял, какая ему польза от веревки, и лишь потом сообразил, что это трос-огневик.
Краем глаза он уловил какое-то движение справа: еще один раск, соскользнув с утеса, направился к путникам.
– Муг, скорее! – прохрипел Клэй.
Волшебник оторвал от мотка кусок, подбежал к Клэю и соединил концы веревки. Веревочная петля, зашипев, вспыхнула, и Муг затолкал ее в разинутую пасть раска. Яростный вопль сменился криком боли, и голова чудовища растаяла, как свеча, оплавленная дыханием дракона.
«Можно и так», – подумал Клэй.
Он отскочил, потому что к его ногам упало сияющее огненное кольцо – недавний обрывок веревки, – и торопливо обернулся навстречу второму раску, который, скрежеща зубами и растопырив когтистые лапы, подлетел к нему. Клэй отступил в сторону, вскинул щит на плечо и столкнул тварь с тропы в пропасть.
Вслед за остальными Клэй с Мугом вбежали в длинный проход, который, как помнилось Клэю, в прошлый раз, по зиме, больше напоминал туннель, а не открытую веранду. Сейчас раски запрыгивали на тропу сверху, проскальзывая в расщелины во льду, а впереди дорогу преграждала целая стая. Гэбриель на ходу расчищал путь, рубя мечом направо и налево. Матрик крался следом, пронзая недобитых тварей кинжалами, а Ганелон и Саббата расправлялись с теми, кто нападал снаружи; его топор и ее коса очерчивали двойной смертельный круг – самый опасный на свете.
Слева послышался рык. Клэй стремительно обернулся, увидел, как сверху слетает раск, и поспешно вскинул щит, но слишком поздно: острые когти задних лап полоснули по лицу. Боль обожгла огнем и тут же пропала, сменившись ужасом и отчаянием. Кровь заливала глаза, ослепляла, склеивая заиндевелые ресницы. Почти не видя раска, Клэй прикрылся Черным Сердцем и, отброшенный сильным ударом, с треском впечатался головой в холодные камни.
Он смахнул кровь со лба, но в глазах мутилось: то четыре раска, то дюжина, а потом снова один. Чудовище, растопырив когтистые лапы, метнулось к Клэю.
Мимо пролетел сгусток огня. Голова раска упала Клэю прямо в руки, а безголовая туша осела на колени, будто смиренный проситель, склонив прижженный обрубок шеи. Чуть слева от Клэя на снегу дымился еще один кружок троса-огневика.
– Какой бросок, а?! – радостно воскликнул Муг и взмахнул рукой, как дедок, на забаву внуку швыряющий подковы, а потом посмотрел на Клэя, и улыбка исчезла. – Ох, смилуйся, Весенняя дева! Что с тобой?
Клэй тяжело поднялся с земли. В ушах звенело, ледяные пальцы ветра обжигали расцарапанное лицо.
– Все в порядке, а что?
Муг, наморщив лоб, оценивающим взглядом окинул физиономию Клэя, пропоротую когтями раска, и ответил:
– Да так, ничего. Пойдем быстрее.
Следом за остальными Клэй и Муг выбежали из прохода на каменный уступ. Вьюга улеглась, ветер подхватывал одинокие снежинки, крутил их в воздухе, как лепестки весенних цветов.
А впереди начинался мост, который наглядно воплощал в себе все страхи Клэя. Мост выгибался высокой дугой, а настил, широкий у основания, на вершине сужался до тоненькой полоски, идти по которой придется гуськом. Гора напротив, название которой Клэя не интересовало, скрывалась в туманной дымке.
– Ну как, напомнить, что именно тебе захотелось сюда сунуться? – спросил Муг.
– Нет, лучше не надо, – ответил Клэй, догоняя товарищей.
Первым на мост взошел Кит. Он ступал осторожно, хотя падение в пропасть не грозило ему ничем, кроме некоторого неудобства. Гэб с Ганелоном встали спиной к мосту, готовясь отразить нападение расков.
Гэбриель помахал остальным:
– Вперед. Быстро, но осторожно. Очень осторожно, – добавил он, со значением поглядев на Грегора и Дейна.
Грегор хмуро кивнул. Дейн захихикал – брат наверняка убедил его, что им предстоит интересная игра, – и крикнул:
– Грегор, я тебя обгоню!
– Я вас обоих обгоню, – буркнул Матрик, взбегая на мост.
Следом отправились Муг с Саббатой – вначале бегом, а потом перейдя на шаг, потому что чем выше, тем больше сужался настил моста.
– Клэй… – начал Гэбриель и осекся. – О боги, что у тебя с лицом?!
Клэй двумя пальцами коснулся царапины на носу, поморщился от боли. Пальцы запятнала кровь.
– Что, так страшно?
Не успел Гэб ответить, как Ганелон перехватил поудобнее рукоять топора и сказал:
– Ну, понеслись.
С воем и визгом раски вырвались из прохода, обозленные видом ускользающей добычи и обрадованные тем, что троих еще можно достать.
Ганелон подсек первую тварь ударом сбоку. Гэбриель взмахнул Веленкором – повеяло сладким ароматом сирени – и перерубил еще двоих расков. Клэй, двинув щитом у плеча, раздробил когтистые пальцы очередной твари и ударом молота проломил ей череп. Серебристо-зеленый клинок Гэбриеля, голубовато сверкнув, обезглавил еще одного раска. Ганелон острым навершием топора заколол одного, метким пинком отбросил второго, шипастым наручем ударил в морду третьего. Веленкор разрубил раска напополам. Еще один монстр тут же набросился на Гэбриеля, но тот увернулся и подставил твари подножку. Пошатнувшись, раск упал в сторону Клэя. Клэй присел, принял тяжелое тело на щит, с неимоверным усилием распрямился, превозмогая боль в спине, и скинул тварь в пропасть. Впрочем, о боли он тут же забыл, заметив, что Ганелон с невольным уважением взглянул на него.
«Мы об этом еще поговорим, – мрачно пообещала поясница. – Как-нибудь потом».
Следующая стая расков поубавила прыти: тварей подгонял голод, но удерживало чувство самосохранения.
Ганелон обернулся к друзьям:
– Ступайте, я их задержу.
В устах любого другого эти слова прозвучали бы торжественно, как прощальное жертвенное напутствие, но Ганелон произнес их небрежно и обыденно, сродни заявлению: «Я сейчас чайник поставлю».
В пылу сражения Гэбриель медлил, однако рассудок наконец взял верх. Гэб и Клэй взбежали на мост. Дыхание белыми облачками вырывалось из раскрытых ртов. На вершине моста Матрик дожидался эттина, который осторожными шажками проходил самый узкий участок тонкого льда. Клэй хотел было взмолиться всем богам, чтобы мост не обломился, но решил, что боги, гадая, кто из путников первым сорвется в бездну, уже сделали ставки и что самый верный выигрыш им обеспечит восьмисотфунтовый эттин.
Из тумана за спиной Матрика выскочил огромный раск, намного больше остальных. «Наверное, вождь», – решил Клэй. На груди чудовища болталось ожерелье из проломленных черепов, посреди бритой головы серебрилась щеточка заиндевевших волос. Раск налетел на Матрика, сбил его с ног, вжал в лед цепкой лапой и занес другую лапу для удара, веером растопырив кривые когти.
Клэй с ужасом вспомнил предупреждение Кита:
«Стылый тракт взимает плату за проход. Всегда».

Глава 44
Могила в облаках

Гэбриель выругался. Муг что-то заорал, однако сквозь завывания ветра Клэй ничего не расслышал. Саббата неподвижно стояла на самой вершине моста, даже не пытаясь спасти Матрика, которому грозила верная смерть. «Сейчас раск его убьет», – подумал Клэй.
Откуда ни возьмись, появился эттин, схватил вождя расков за вскинутую лапу и вздернул его в воздух. Свободной лапой чудовище попыталось достать Дейна, однако эттин сгреб и ее, и два монстра замерли, раскинув руки, будто пригвожденные к кресту.
Дейн спросил что-то у Грегора, но за воем ветра Клэй снова ничего не расслышал. Раск подобрался, свернувшись в клубок, и когтистой задней лапой полоснул по горлу Грегора.
Эттин пошатнулся и полетел с моста в белую бездну.
У Клэя замерло сердце, но горевать было некогда. Раск, присев на корточки, подбирался к Матрику.
– Иди ко мне, – перекрывая шум ветра, прозвучал голос Саббаты.
Раск замер и белесыми глазами посмотрел на диву.
– Иди ко мне, – негромко, повелительно повторила она, и ветер затих, будто прислушиваясь, а горы дрогнули, пытаясь сдвинуть вросшие в землю корни.
Вождь расков, повинуясь колдовскому зову, подполз к ногам Саббаты. Черепа ожерелья глухо стучали друг о друга и скалились в никуда. Ужас на морде чудовища сменился бесконечным благоговением, как если бы Саббата была самóй Зимней королевой, грозной богиней, осененной сияющим полумесяцем бледной косы.
Умбра, стремительно скользнув вниз, снесла вождю верхнюю половину черепа. Чудовище, испустив протяжный стон, повалилось в облачную муть.
Внезапно Клэй осознал, что незаметно для себя добрался до самой узкой части моста, и поспешно отвел глаза от пропасти, зияющей под ногами. Дива стояла спиной к нему. Порыв ветра взъерошил перья на ее плечах, взметнул длинные черные волосы, будто знамя.
Клэй сглотнул:
– Саббата…
– Саббаты больше нет, – сказала она, резко раскрыв правое крыло.
Черные перья закружились в воздухе, и Клэй зачарованно следил за ними. Внезапно по его лицу скользнула тень. Он медленно, очень медленно поднял взгляд и, будто преступник, глядящий на занесенный топор палача, увидел, как раскрывается левое, якобы сломанное крыло.
«Хреново», – подумал Клэй.
– С возвращением, Живокость, – пробормотал он.
Она обернулась:
– Спасибо.
Клэй оторвал взгляд от ничуть не сломанного крыла и посмотрел на диву:
– И давно ли?
Прекрасное лицо озарила хищная улыбка.
– Ты и не представляешь, как давно.
Именно этого ответа Клэй и опасался.
«Мы так долго ей лгали, изворачивались, а ради чего?»
Рассудок отказывался верить ее словам.
«Она все это время нас дурачила. Терпеливо, будто стервятник, выжидала своего часа. И дождалась…»
– И что теперь? – спросил он, заранее зная ответ.
Живокость перевела глаза за плечо Клэя. Ганелон разогнал всех расков и, чуть запыхавшись, поднялся на мост, где встретился взглядом с дивой. Она улыбнулась еще лучезарнее.
– А теперь я беру вашего короля.
Ганелон молчал. Клэй ждал, что Гэбриель вот-вот скажет: «Я же говорил», но даже он как будто лишился дара речи.
За спиной дивы из тумана на дальнем конце моста появился Кит. Руки гуля безвольно болтались, чьи-то острые когти разодрали шею в лохмотья, но это не лишило его способности соображать. Он взглянул на Живокость, понял, что происходит, и заковылял вверх по мосту.
– А дальше что? – спросил Клэй диву, пытаясь тянуть время. – Сгребешь его в охапку и своим ходом полетишь в Агрию? Путь неблизкий. И небезопасный.
– Мой корабль где-то здесь, неподалеку, – ответила Живокость. – Мой настоящий корабль, а не этот летучий бордель, что вы стибрили у Келлорека. Кстати, а где посредник? Его жена сказала, что вы его с собой взяли. Неужели сгорел вместе со своим корытом?
Клэю пришло на ум несколько пространных объяснений, ни одно из которых не походило на правду, поэтому он ответил просто:
– Нет.
Дива снова улыбнулась, и у Клэя потеплело на душе. Он сообразил, что прежде Живокость сдерживала свои чары, притворялась безобидной, а сейчас пленительное очарование заполыхало в полную силу, и Клэй был готов радостно броситься в бушующее пламя.
– Не волнуйся, мои люди меня отыщут, – сказала она. – А сейчас посторонись, Пузочес. Ты мне по нраву пришелся, но, если не отойдешь, тебе несдобровать.
– Ну ни хрена себе! – горько рассмеялся Гэбриель. – Да как у тебя язык повернулся ему угрожать? Он же тебе жизнь спас, Саббата!
Дива зашипела:
– Саббаты…
– Да слышал я уже, Саббаты больше нет и все такое. Жаль, конечно, потому что эта твоя Живокость – редкая сволочь. Нет, вот скажи, откуда в тебе столько злости? После всего, что с нами было, ты убьешь Клэя? А Матрика вернешь Лилит, чтобы огрести деньжат? Она же не оставит его в живых!
Кит осторожно протиснулся мимо Матрика, распростертого на мосту. Разумеется, гуль не справится с Живокостью, но теплилась слабая надежда, что он хоть ненадолго ее отвлечет.
– А он и так не жилец на этом свете, – сказала дива. – И все остальные тоже. Между прочим, из-за тебя, Гэбриель. Потому что ты пока еще не понял…
– Чего я не понял? – спросил Гэб.
– Что у этой истории не будет счастливого конца. И что ты не герой, а просто старый дурак, бывший наемник, возомнивший…
Клэй рванулся вперед, как только Кит толкнул диву в спину. Живокость пошатнулась и едва не сорвалась с моста, но, взмахнув крыльями, устояла. Дива с силой отпихнула Кита рукоятью косы и бросилась на Клэя.
Он упал на колени, откинулся назад и скользнул по льду, раскинув руки в стороны. Лезвие косы со свистом прошло над самым его носом. В спине что-то хрустнуло, один за другим защелкали позвонки, и боль исчезла. Клэй вскочил и яростным ударом щита сбил диву с ног. Еще шаг – и Клэй встал над распростертой на льду Живокостью, покрепче сжал рукоять Призрака (ладонь обожгло холодом) и занес молот…
– Прошу тебя, не надо… – взмолилась Живокость.
В ее голосе не было ни колдовской силы, ни очарования. Только страх. Женщина отчаянно умоляла ее пощадить. Другого это не остановило бы, но Клэй…
Клэй замешкался.
Сверкнуло лезвие косы, и Клэй недоуменно уставился на свою руку с зажатым в ней молотом. Рука упала.
Челюсть налилась свинцом и отвисла. Где-то вдалеке глухо выкликали его имя. Он сморгнул, разглядел алые брызги на бледном лице Живокости, пятна крови на девственно-чистом снегу… Кровь, что с каждым биением сердца толчками выплескивалась из культи.
Рука с зажатым в ней молотом сорвалась с моста и исчезла в пропасти.
– Клэй… – промолвила Живокость, но Клэй услышал голос Джинни.
Дива попыталась встать, Клэй отшатнулся, одна нога оскользнулась на льду, вторая ступила в пустоту…
И Клэй вниз головой рухнул в белый туман.
Стылый тракт получил плату за проход.

Глава 45
Колыбельная

Конец детства наступил внезапно, будто пожар полыхнул в подлеске, оставив по себе гарь и черную золу. А началось все, как обычно, с едва заметной искорки.
За завтраком Клэй потянулся за чем-то на столе и случайно опрокинул отцовскую кружку. С вином. Лейф привык напиваться с самого утра, а тут вино залило ему штаны. Клэй не успел попросить прощения, как удар сбросил его со стула на пол. В ушах зазвенело, рот наполнился кровью, а на глаза, к стыду Клэя, навернулись слезы.
– Не смей его трогать, – негромко, но гневно сказала мать.
Таким тоном она никогда прежде не разговаривала. Даже Лейф поначалу опешил, но потом хрипло захохотал и спросил:
– А то что будет?
– А то, что я от тебя уйду. Заберу Клэя и уйду. И ты нас больше не увидишь.
Кривая ухмылка не сходила с лица Лейфа, а вот глаза осоловели. Он молча встал из-за стола, вышел за порог и пропал на целый день. Вечером, укладываясь спать, Клэй решил, что, наверное, отец от них ушел. Как ни странно, мысль о жизни без Лейфа не угнетала, а, наоборот, радовала.
В ночи грохнула дверь, и Клэй проснулся. Пришел отец, пьяный в дым. Сердито сопел, шастал по дому, тяжело подволакивая увечную ногу. Потом все смолкло. Клэй вслушивался в тишину, сердце стучало медленно-медленно.
И тут началось.
Крики. Глухие удары кулаков. Клэй с головой спрятался под одеяло, чтобы ничего не слышать. Крики сменились рыданиями, рыдания – сдавленными стонами. Он хотел вмешаться, защитить мать, но не находил ни слов, ни смелости воспротивиться отцовскому гневу. Сжавшись в комочек под одеялом, Клэй дрожал от страха и честил себя за трусость.
– Уйти решила, сука? Ужо тебе! – орал отец.
– Прошу тебя, не надо, – умоляла мать теми самыми словами, что много лет спустя остановили руку Клэя.
– Сынка моего хочешь забрать, стерва?! – прорычал Лейф.
Неожиданно Клэй осознал, что мысленно корит и проклинает себя не своим, а отцовским голосом.
Что-то влажно захрустело. К горлу подкатила тошнота. Снова воцарилось зловещее молчание. Клэй прислушался: за стеной пьяно всхлипывал отец. И тогда в голове Клэя прозвучал другой, совсем незнакомый голос, тихий, но пугающий, как лесная чаща глухой зимой. Клэй сразу же понял, что голос – его собственный, подспудный, запрятанный глубоко-глубоко.
– Вставай, – произнес этот голос.
И Клэй встал с кровати.
Когда в дверь спальни ввалился Лейф с руками по локоть в крови, сын его уже ждал. Он стоял строго по отцовской науке, расставив ноги в упор, отведя плечи и низко перехватив рукоять топора. И замахнулся что есть силы.
«Бить надо со зла. С ненавистью», – когда-то сказал ему Лейф.
Этот совет и помог Клэю зарубить отца.

* * *

«Вернись домой, ко мне, Клэй Купер».
Похоже, он не умер. А даже если бы и умер, то его воскресили бы эти слова. Вернули бы к ней – через горы, через болота, через леса, через поля и даже через океан. Для Клэя Купера слово «домой» не означало клочок земли или место на карте. Нет, он возвращался не в Ковердейл, не в дом на окраине, а к Джинни, в кольцо ее любимых и любящих рук. Она была очагом, в котором неутомимо пылала его душа. Именно Джинни и помогла Клэю выжить.
Ну, Джинни – и особо прочная кольчуга.
Сколько ударов о стены пропасти выдержала Ратная Шкура, Клэй не знал – сбился со счета, когда потерял сознание. Первый удар о камни, через долгие секунды после падения с моста, раздробил левую руку, что огорчило бы Клэя, будь она здоровой, но как раз эта рука теперь заканчивалась культей. Второй удар тоже был весьма чувствительным, однако Ратную Шкуру недаром именовали неуязвимой, поэтому о каменные выступы Клэй бился, как яйцо в железной скорлупе. Он то скользил по склону, то летел кувырком, а потом, сорвавшись с очередного уступа, врезался головой в скалу – и больше ничего не помнил.
Впрочем, из-за таких пустяков он не собирался менять своего отношения к шлемам. Как сказал однажды Ганелон, у человека либо есть гордость, либо вообще ничего нет.
Наконец Клэй пришел в себя и с трудом выбрался из снежного склепа, корчась, дергаясь и извиваясь всем телом, потому что правая рука была прижата щитом, а левой култышкой хрен накопаешь. Хорошо хоть на морозе кровь больше не хлестала, едва сочилась из раны, как живица из вяза по зиме. Высвободившись из-под снега, Клэй повесил щит на плечо и оторвал от медвежьей накидки полосу кожи. Зубы дробно стучали, отмороженная правая рука плохо слушалась, поэтому с перевязкой раны пришлось помучиться.
Потом он долго с брезгливым любопытством разглядывал культю: она выглядела до ужаса неестественно. А еще – в руке две кости, а он и не знал… Из глубокой задумчивости Клэя вывело тихое пение где-то неподалеку.
«Ты бредишь, Клэй Купер, – сказал он себе. – Приложился башкой, вот тебе и чудится всякое».
Невидимый певец кашлянул и, помолчав, снова затянул песню. Между прочим, Клэй ее не знал.
Он попробовал встать, завалился набок, опять поднялся. Хотел отвести волосы со лба, чтобы не лезли в глаза, а вместо этого стукнул себя культей по носу. Было очень больно, а еще – стыдно, но не слишком, потому что заметить оплошность было некому.
Клэй пошел на звук. Через пару шагов остановился, неуклюже залез правой рукой в штаны, помочился в снег. «Без крови. Это хорошо», – подумал он, рассматривая струю.
Отвесную стену Теснины на самом верху озаряли алые отсветы заката. Или рассвета. Клэй понятия не имел, как долго провалялся в отключке. Фиг его знает. А вот не ссал лет сто, это точно. Стряхнув последние капли, он побрел по сумрачному ущелью навстречу песне.
На груде камней распластался эттин: руки и ноги неестественно вывернуты, шея Грегора запрокинута слишком далеко, явно сломана, а пропоротое горло при падении разорвалось еще больше; по груди расползлось багровое пятно.
Дейн, каким-то чудом еще живой, негромко напевал песенку. Услышав шаркающие шаги, он чуть приподнял голову и сказал:
– Привет.
– Привет, Дейн.
– Клэй? Ты тоже летал?
От смеха Клэй удержался лишь потому, что уж очень болели ребра.
– Ага, – наконец ответил он. – Вот только мягкой посадки не вышло.
Дейн захихикал, но потом поднес к губам палец:
– Ш-ш-ш, Грегор уснул. Я пою ему колыбельную. Нам эту песенку в детстве мама пела. Я маму не помню, но Грегор рассказывал, что она была очень красивая.
Клэй в жизни не встречал красивых эттинов и сомневался, что такие вообще есть на свете, но решил поверить Дейну на слово.
Грегор, хоть и родился чудовищем в чудовищном мире, все-таки сумел разглядеть в нем красоту. Из гнилого апельсина он умудрялся выжать сладкий сок, хлипкую лачугу раскрашивал яркими красками. И все это дарил брату.
– Ему снится сон, – прошептал Дейн.
Покосившись на распоротое горло Грегора, Клэй вспомнил, что эттины способны видеть сны друг друга.
– Хороший сон?
– Очень красивый. Просто чудесный. Я этот сон тоже вижу, мы с Грегором там вместе.
«А как же иначе, – подумал Клэй. – Не может же эттинам сниться, что они – не эттины».
Дейн закрыл воспаленные глаза и надолго затих. Отмучился, решил Клэй, но тут Дейн улыбнулся, блеснув обломанными столбиками зубов:
– Ах, такая красота, Клэй! Жаль, что ты не видишь…
Клэй промерз до костей. Все тело ныло от боли. Он устал и проголодался. Живокость его предала. Она всех предала. Матрику не спастись. Она уведет Матти на восток, а Гэбриель продолжит путь в Кастию – не возвращаться же, если почти дошли. Ганелон пойдет с ним. Муг начнет заламывать руки, дергать бороду, но тоже пойдет с ними. А как же иначе? Обратной дороги нет, там раски.
Вот так и сгинет банда. Надежды никакой не осталось. Роза сама сказала, что им не выжить, а на пути в Кастию один за другим погибнут все. «Ну, может быть, кроме меня», – подумал Клэй. Он здесь как в чистилище, застрял между жизнью и смертью, стоит у небесных врат, а постучать не может – руки-то нет.
Опустившись на колени, он уселся на пятки, обхватил себя за плечи, чтоб хоть как-то согреться, и сказал:
– Дейн, расскажи мне свой сон.

Проснулся он утром. Так и проспал всю ночь, сидя на пятках, упершись подбородком в холодные звенья кольчуги. Падал снег, редкие снежинки ласково опускались на плечи, будто благословляли. Эттин умер.
Затуманенным взглядом Клэй посмотрел на Дейна. Тот умер, как жил, – с перекошенной радостной улыбкой на ужасающе уродливом лице.
Вставать было нелегко. Поясница ныла, ребра стонали, колени негодующе вопили, но Клэй поднялся и остался стоять, оглядывая ущелье. Похоже, великанов поблизости не было. В тишине падал снег. У Клэя мелькнула мысль, что лучше было бы, конечно, уговорить приятелей пройти Тесниной, а не Стылым трактом, но он ее поспешно отогнал, ведь копить сожаления – все равно что таскать в кармане пригоршню горящих углей: и пользы никакой, и жжется больно. Помнится, Джинни так говорила.
На восточной окраине светло-голубого неба колыхался столб дыма.
Знак подают, сообразил Клэй.
«Не волнуйся, мои люди меня отыщут», – сказала Живокость на мосту.
Закусив губу, Клэй уставился на восток. Как скоро на «Темной звезде» заметят дым? Если повезет, то через день-другой, подумал он. А если не повезет, то через пару часов.
«Эй, Купер, тебе руку отсекли, ты с моста в ущелье упал, и у тебя на глазах друг умер, – напомнил он сам себе. – С чего это ты вдруг везунчиком заделался, а?»
– Тоже верно, – вслух пробормотал Клэй, ни к кому особо не обращаясь.
Нет, в Кастии от него не будет толку, дива об этом позаботилась. Он туда не доберется вовремя и ничем не поможет Гэбриелю. А вот выручить Матрика, прежде чем его отыщут приспешники Живокости… Вот это дело. Если, конечно, сломанные ребра и култышка выстоят против кровожадной охотницы и ее чудесной косы, подумал Клэй.
И побежал.

Глава 46
Освобождение

Сначала бег сменился трусцой, но это было давно, а теперь даже быстрой ходьбы не получалось. Клэй еле волочил ноги. Когда земля задрожала под поступью великанов, он счел за счастье спрятаться за валуном и перевести дух.
– …все равно не понимаю, – пробубнил низкий голос откуда-то сверху. – Если я скажу, что у меня в буквальном смысле яйца отмерзли, то…
– Это означает, что они у тебя на самом деле смерзлись в ледышки и отвалились, – пророкотал второй. – А ты имеешь в виду, что у тебя, образно выражаясь, яйца отмерзли.
– Получается, что я все это время говорил неправильно?
– В буквальном смысле, – фыркнул второй великан, и оба захохотали.
Когда шаги великанов стихли, Клэй выбрался из убежища и продолжил путь.
После полудня он вышел из ущелья и начал карабкаться на южный склон пика Освобождение. Пот холодил кожу, с каждым вдохом ребра жалобно стонали, но Клэй заставлял себя идти вперед, отчаянно надеясь первым добраться до дымового столба.

* * *

«Темная звезда» опередила Клэя – впрочем ненамного. Молния проискрила по ребристым парусам, приливные двигатели снизили обороты, и корабль завис над каменистым склоном. С борта по веревочной лестнице спускались монахи; ветер развевал их алые рясы.
Клэй залег чуть выше, за уступом скалы, приподнялся на локте здоровой руки, увидел, как Живокость направилась к кораблю, оставив у костра связанного пленника, который, судя по всему, был без сознания. Если удастся освободить Матрика, то можно будет укрыться в Теснине – корабль туда не пройдет, а Живокость, пустившись в погоню одна, наверняка привлечет внимание великанов.
«Дурацкий замысел, Купер. Глупее не придумаешь, – сокрушался он. – Но ничего другого не остается. Давай дуй вперед…»
Он попытался приподняться, но рука неловко подвернулась, подбородок впечатался в камни, ребра недовольно заныли. Сцепив зубы, Клэй выдохнул через нос, выпустив облачко пара в морозный воздух, и снова попробовал встать. Не вышло. Ноги будто окаменели, а сердце испуганно дрогнуло и взмолилось: «Я больше не могу! Не заставляй меня, не надо…»
– Фиг тебе, – процедил Клэй, уперся коленом в землю, привстал, пошатнулся и все-таки поднялся в полный рост.
Он сделал шаг, потом второй, а дальше заскользил вниз по каменистому склону. Справа, у корабля, монахи, уткнувшись носами в землю, благоговейно распростерлись перед Живокостью. В лучах заходящего солнца тень Клэя едва не упиралась диве в спину.
Он повалился на колени между Матриком и костром, надеясь, что за дымом беглецов не заметят. Бывший король мутным взглядом уставился на Клэя. Теперь было заметно, что за последние недели две Матрик исхудал, черты лица заострились, заросшие седой щетиной щеки свисали брылями.
– Клэй?
– Он самый.
– А она сказала, что ты погиб. Упал с моста.
– Упал, – подтвердил Клэй и улыбнулся. – Только не погиб. Пока.
Улыбка вышла кривоватой.
– А где Гэбриель? – хмуро спросил Матрик. – И остальные? Они с тобой?
– Нет.
Матрик побледнел.
– Ну, они в Кастию отправились, – торопливо добавил Клэй. – А мы вот, вдвоем.
– Зачем ты за мной пришел? – простонал Матрик. – Я ей нужен живым, а тебя она точно убьет.
– Спасибо за предупреждение, – буркнул Клэй, пытаясь нащупать веревки под лисьим мехом накидки.
– О боги, что у тебя с рукой?!
– А что такое?
– Где она?
– Потерял.
– Как потерял? В каком смысле? Что…
– Слушай, я не нахожу… Погоди, тебя связали или нет?
– Что? Нет, не связали.
Клэй откинул волосы со лба, устало вздохнул:
– Где твои кинжалы?
Матрик ощупал ножны за спиной:
– На месте, а что?
Клэй с трудом удержался от крика:
– И ты еще спрашиваешь?! Чего ты здесь сидишь? Почему не сбежал?
– А зачем? – беспомощно пожал плечами Матрик. – Нас вздрючили, Клэй. В буквальном смысле слова вздрючили.
– Образно выражаясь.
– Что?
– Да так, ничего. Не обращай внимания.
– Нам от нее не сбежать, – устало вздохнул Матрик, чуть не плача. – И в бою не одолеть. И не перехитрить, тут и думать нечего. Вон как она Саббатой прикидывалась, где уж нам. Все, надоело. Пусть доставит меня к Лилит, и дело с концом.
Клэй не верил своим ушам. Он так спешил выручить друга из беды, шел из последних сил, невзирая на полное изнеможение, а Матрик… Матти не хочет, чтобы его выручали? Нет, это уж слишком. Клэй закрыл глаза, тяжело сглотнул, сдерживая гнев, и как можно спокойнее сказал:
– Поднимайся.
– Клэй!
– Вставай, кому говорят! – повторил Клэй и лишь потом сообразил, что Матрик пытается предупредить его об опасности.
Клэй обернулся. Из туманной пелены выскочил монах, махнул ногой, разгоняя клубы дыма, и саданул пяткой в лицо Клэю. Нос хрустнул, из полузажившей раны брызнула кровь, голова откинулась назад, и Клэй повалился на землю. В голове гудело и звенело, будто там – вразнобой, но очень громко – играл на расстроенных инструментах целый оркестр. Клэя схватили за ноги, поволокли по камням. Он безуспешно цеплялся за грунт, перед глазами все плыло. Над головой в оранжевом небе висели синюшные тучи и мелькали подолы монашеских ряс, алые, будто кровь в воде.
Монахи накинулись на Клэя. Он смутно ощущал удары и пинки – их смягчала Ратная Шкура, – но ребра стенали, как безутешная мать. Его пнули в лодыжку, ударили по шее, и, пока он соображал, что болит сильнее (шея, совершенно точно, шея), Матрик завопил:
– Эй, Саббата! Останови их! Вели им его не трогать! Тебе же я нужен, а он просто хотел мне помочь. Отпусти его. Отпусти – и я пойду с тобой. По своей воле.
Дива молчала. Монахи продолжали свое занятие. Клэй свернулся клубком, прижал к груди культю, здоровой рукой прикрыл голову.
– Прекратите!
Очередной пинок перевернул Клэя на спину.
Матрик вскочил и рявкнул:
– Да прекратите же!
На его крики обратили не больше внимания, чем на верещание белки.
Беспомощное выражение на лице Матрика сменилось сперва отчаянием, а затем неприкрытой злостью. Он запустил руку под лисью накидку…
«Ну же, доставай кинжалы…»
…и вытащил фляжку. Отвинтил пробку, зашвырнул подальше, поднес фляжку к губам и жадно, большими глотками, выпил все до последней капли. Потом отбросил фляжку, скинул с плеч лисью накидку и утер рот рукавом.
– Хорошо пробирает! – прорычал он и наконец-то схватился за кинжалы.

Гэбриель сражался красиво, будто напоказ, хвастаясь своим мастерством. Ганелон – с врожденной грацией хищника. Клэя в бою волновало только одно – остаться в живых самому и уберечь товарищей от смерти. От Муга можно было ждать чего угодно, но обычно его уловки не убивали, а лишь отвлекали противника.
А вот Матрик был настоящим головорезом. Хладнокровным убийцей. Пока Гэб дразнил и изматывал соперника, а Ганелон высвобождал окровавленный топор из очередного трупа, Матрик расправлялся с пятью, а то и с шестью врагами. Он сражался напряженно, сосредоточенно, направляя на противника залпы сдержанной, прицельной ярости. Однажды он одержал верх над шестерыми сразу – правда, тогда он был гораздо моложе, ловчее и намного стройнее.
Вот и сейчас, придя на выручку Клэю, он так ловко работал клинками, что умудрился ранить каждого из семерых монахов. Они разбежались в разные стороны, как волки от горящего факела, но тут же вернулись и, держась на почтительном расстоянии, окружили Клэя.
Наметив себе противника, Матрик бросился к нему и, уклонившись от удара в голову, стремительно вонзил оба клинка в грудь врага. Выдернув кинжалы, он крутанул их перед подступившими монахами и воспользовался давним излюбленным приемом – притворно выбросил клинок в лицо ближайшего противника. Нет, кинжал он не метнул, но брызги крови, сорвавшись с клинка, на миг ослепили монаха.
Этого было достаточно. Кинжал полоснул по горлу жертвы, а следующим стремительным взмахом Матрик отсек три пальца у противника, тянувшего к нему руку, и всадил второй кинжал под подбородок, так что монах не успел даже вскрикнуть.
«Один против четверых», – подытожил Клэй, не поднимаясь с земли.
Удачным пинком Матрика сбили с ног. Он перекатился, кувыркнулся, увильнул из-под ноги одного монаха, подсек сухожилия другому и вскочил, отбивая клинками град ударов. Внезапно он посмотрел за плечо противника и ухмыльнулся.
Разумеется, монах повернул голову – ведь в драке соперник не станет ухмыляться без причины, глядя тебе за плечо.
Вот только на этот раз причины не было.
Монах повалился на землю, а Клэй подумал: «Один против троих».
Матрик приплясывал, подпрыгивал, мягко перекатывался с пятки на носок и извивался, как змея под дудку чародея. Теперь, наслаждаясь сражением, он улыбался по-настоящему. К нему подступил очередной монах. Матрик оскалился, клацнул зубами, и бедняга в страхе отскочил.
– Ха! – Матрик гордо выпрямился, рисуясь, покрутил кинжалы в пальцах… и выронил оба клинка.
Да-да. Оба сразу.
Что произошло дальше, Клэй уже не видел – его отвлек хриплый женский смех. Живокость, с косой на плечах, высилась над Клэем и рассматривала его оценивающим взглядом, как-то по-птичьи склонив голову.
– Тебя трудно убить, Клэй Купер.
Невзирая на тянущую, неотступную боль в ногах, пояснице, спине, шее, голове и руках, несмотря на всепоглощающую безнадежность, что жутким цветком раскрыла в груди свои черные лепестки, Клэй обнаружил, что в состоянии скупо улыбнуться:
– Зато легко ранить.
Лицо дивы смягчилось. Глаза скользнули к обрубленной левой руке. Живокость открыла было рот и тут же его закрыла, словно боясь, что оттуда вырвутся невольные извинения. Она стиснула зубы, под скулами заходили желваки, а под латными рукавицами наверняка побелели костяшки сжатых кулаков. На миг дива вновь превратилась в ту, что не так давно была спутницей «Саги», и Клэю стало любопытно, кем она все-таки притворялась: любопытной и чуткой Саббатой или жестокой и бездушной Живокостью, охотницей за беглецами.
«Ты кто, – прошептала Джинни в сознании Клэя, – человек или чудовище?»
Судя по всему, дива тоже пыталась ответить на этот вопрос, определиться с выбором. Клэй мог бы подыскать какие-нибудь правильные слова, попросить, чтобы она оставила его в живых и, возможно, сохранила частичку той, кем она когда-то была. Однако неверное слово могло с легкостью подтолкнуть ее к скоропалительному решению, или, и того хуже, она могла опрометчиво заключить, что выбора у нее вовсе нет.
Латная рукавица, скользнув по древку косы, визгливо скрипнула, будто вороньи когти проскребли по могильной плите. Глаза дивы потухли. Внезапно Клэю захотелось что-то сказать, как-то предотвратить неизбежное.
– Я… – начала она, и тут ей в грудь вонзилась тяжелая арбалетная стрела.
Отброшенная на несколько шагов назад, Живокость недвижно растянулась на земле.
Клэй ошарашенно уставился на горсть черных перьев, кружащих над тем местом, где только что стояла дива. В небе над Клэем завис еще один летучий корабль.
Щурясь от яркого солнечного света, Клэй прикрыл глаза ладонью, повернул голову и увидел, что Матрик сражается с последним монахом. Противники прервали битву, когда их накрыла тень летучего корабля, и Матрик немедленно воспользовался предоставленным преимуществом. Он отобрал свой кинжал у монаха и оглушил врага ударом рукояти.
– Эй, ребята, вас подвезти? – крикнули сверху.
Клэй услышал знакомый хриплый голос и, проморгавшись, разглядел знакомое лицо.
У поручней «Былой славы» стоял Баррет. В руках он держал арбалет.
– Только если нам по пути, – ответил Клэй. – Вы, часом, не на запад собрались?
Вожак «Авангарда» с отчаянием посмотрел на Ашу и Тиамакса. Арахнид замахал четырьмя конечностями, и Клэй приветственно поднял свою единственную руку.
– Увы, да, – ответил Баррет.

Глава 47
Руки новые, друзья старые

С палубы «Былой славы» Клэй глядел, как тень корабля несется по снегу и горам. Студеный ветер щипал глаза, ерошил волосы и трепал медвежью шкуру. От лютого мороза рана на лице чесалась, как завшивленная борода Летнего короля. О боги, как же все это было хорошо!
Клэй выжил. Матрик выжил. Самым невероятным образом их спасли старые верные друзья. А сейчас Клэй с Матриком летели к своим товарищам, которые наверняка считали их погибшими.
Да, а еще Клэй обзавелся новой рукой.

Вскоре после того, как корабль поднялся в небо, Тиамакс сказал Клэю:
– Это можно поправить.
Перелет предстоял короткий и быстрый: ночное путешествие над горами чревато такими же неприятностями, как купание в одном корыте с крокодилом, поэтому надо было поймать последние лучи заходящего солнца.
Клэй возился с повязкой на култышке; обрывок шкуры, насквозь пропитанный кровью, присох к ране и скукожился.
– У вас бинты найдутся? – спросил Клэй.
– А как же, – ответил Тиамакс. – Только я не об этом, а о руке. Хочешь, новую сообразим?
Клэй недоуменно наморщил лоб, решив, что арахнид шутит, ведь смешинку в ячеистых паучьих глазах заметить невозможно.
– Деревянную, что ли?
Тиамакс зашелся щелкающим смехом:
– Зачем? Я тебе новую отращу.
Клэй молчал, ожидая подвоха, но Тиамакс выжидающе глядел на него.
– Как? – наконец спросил Клэй.
– Есть средство. Само оно непростое, но применять его легче легкого. А ты, Пузочес, отстал от жизни. Медицина далеко шагнула с тех пор, как «Сага» сложила мечи. Я за час приготовлю нужную мазь.
Арахнид либо и впрямь говорил серьезно, либо совершенно не умел шутки шутить.
– А что в эту мазь входит?
Тиамакс пожал тремя парами членистых конечностей:
– Всякие травки, немножко тролля, щепотка морской звезды и кое-что от людей.
– От людей?
– Да, – невозмутимо ответил Тиамакс.
– Это волшебство такое?
– Нет, это лекарство. Там еще и чуть-чуть орка добавлено, чтобы кости быстрее срастались. Вот тебе известно, что за свою жизнь орк сменяет две тысячи зубов?
Клэй этого не знал, но от изумления не мог ничего сказать. Помолчав, он кивком указал на сломанное жвало Тиамакса:
– А себе чего не отрастишь?
Арахнид снова защелкал:
– На нас, яйцекладов, это лекарство не действует. А потом, мне так нравится – с обломанным жвалом я выгляжу устрашающе.
Аша, точившая меч неподалеку, негромко хихикнула.
– И как долго будет расти? – недоверчиво спросил Клэй.
– Пару часов, – ответил Тиамакс. – Я тебе дам сонного зелья. Говорят, восстановление проходит не безболезненно, да и глядеть на это неприятно, сам понимаешь.
Клэй вздохнул. Что ж, попытка – не пытка. Кто знает, а вдруг это чудодейственное средство и впрямь избавит его от необходимости объяснять Джинни, почему он ушел из дома при обеих руках, а вернулся с одной. Нет, очевидно, попробовать стоило.
– С другой стороны, в прозвище Однорукий есть что-то героическое, – задумчиво произнес Тиамакс.

Баррет, стоявший у противоположного борта, заметил их первым:
– Вот они! Эдвик, снижаемся!
– Любой каприз, – откликнулся бард, легонько касаясь рулевых шаров.
Летучий корабль, заложив вираж над предгорьем, сбросил высоту и пошел на посадку. Клэй увидел внизу своих товарищей. Гэб с Ганелоном остановились, а Муг, подхватив полы мантии, помчался навстречу «Былой славе». Следом наперегонки бежали совомедведики, стараясь не отставать от волшебника.
Матрик дико завопил, спрыгнул на землю и сгреб Муга в охапку. Оба, хохоча как ненормальные, прыгали и приплясывали от радости.
Клэй осторожно спустился с палубы. Он до сих пор не окреп, несмотря на все заботы лекаря (и огромное количество болеутоляющих средств). Тиамакс аккуратно заштопал ему лицо, располосованное когтями раска, наложил гипсовую повязку на сломанную руку, но все тело продолжало болеть, а голова раскалывалась, будто Клэй в одиночку выпил бочонок пива. Впрочем, если вспомнить, что не далее как вчера он упал в пропасть, а потом полдня снова карабкался на долбаную гору, следовало признать, что его самочувствие было вполне объяснимым.
Муг бросился к нему, влажно блестя синими глазами:
– Клэй! Ох, да ради всех крошечных гоблинских божков, я и не чаял тебя снова увидеть! – Он внимательно изучил стежки на лице Клэя. – А яйцеклад-то мастерски владеет иголкой. Эх, вот бы мне еще четыре руки, уж я бы разошелся… Ой, кстати, можно на твою взглянуть?
Клэй пожал плечами.
Волшебник склонился, разглядывая отросшую конечность.
– Замечательно! – выдохнул он, потом принюхался и спросил: – Морская звезда, что ли?
Клэй отдернул руку.
К нему подковылял Кит:
– Видно, есть в тебе что-то от феникса.
Ганелон, хлопнув Клэя по плечу, хрипло произнес:
– А ты живучий, Пузочес.
В устах хладнокровного убийцы это прозвучало как высшая похвала.
– Только непрочный, – ответил Клэй, чуть изменив слова, сказанные вчера Живокости, и задумался, убили ее или нет? Он вспомнил, как она, пронзенная тяжелой арбалетной стрелой, недвижно распростерлась на земле. А перед этим… в общем, она была готова его убить. И все же Клэй надеялся, что она выжила и, может быть, сумеет превозмочь темное наследие своего прошлого.
Ганелон хохотнул и по-дружески сжал плечо Клэя.
Гэбриель подошел последним.
– Я думал… – начал он.
– Знаю.
– Если ты…
– Знаю, – снова оборвал его Клэй.
Внезапно Гэбриель сдавил его в объятьях с такой силой, что ребра Клэя протестующе взвыли. Здоровой рукой Клэй приобнял друга за плечо. Гэбриель прерывисто вздохнул.
– Я вернулся, – пробормотал Клэй, когда снова обрел дар речи.
– Ты вернулся, – сказал Гэбриель ему в плечо и поглядел на товарищей ясными глазами, сверкающими, как адаманты. – И теперь мы все завершим.

– Если честно, я никуда не собирался, – сказал Баррет. – Но жене надоело, что я без дела слоняюсь по дому. Она сунула мне в руки меч и выставила за порог.
– Врет и не краснеет, – заметила Аша.
Баррет усмехнулся:
– Я бы и своих мальцов с собой взял, но они умотали в Каладар, на Праздник Брани. Представляете, сколотили свою банду, назвали ее «Цари ночи». Жаль, меня не спросили, я бы им сразу сказал, что это дурацкое название, – вздохнул он. – Ну, им наши приключения побоку, их другое заботит. Кстати, мы, пока сюда летели, угодили в грозу! А еще по дороге пришлось заправляться, а вода попалась вонючая, будто из сточной канавы. В общем, шатко-валко, но добрались.
– А мне нравится, – заявил Подсвинок, грызя бублик размером с голову.
– И мне тоже, – криво ухмыльнулась Аша. – Чистый кайф – лезть в драку, которую заведомо проиграешь. – Подмигнув, она придвинулась поближе к Ганелону. – Так что у меня теперь радости полные штаны.
– Ну, может, мы выиграем, – пискнул Подсвинок.
Тиамакс поднял стакан:
– Что ж, выпьем за полные штаны и за наивные заблуждения юности. – Он снова взглянул на Матрика во все восемь глаз (точнее, во все шесть, если не считать двух незрячих). – А где твоя кружка?
Матрик вежливо улыбнулся:
– Спасибо, я… Я все.
Тиамакс не то зашипел, не то затрещал, – видно, так он выражал изумление.
– Что «все»? Не пьешь? Пьешь?
– Ага, больше не пью. И меньше тоже. Я завязал.
– Ого! Ну точно, конец света, – обрадованно заявил Муг.
Все захохотали – даже Ганелон. Клэй вспомнил, как на привале в пещере размышлял над странным душевным подъемом, возникающим перед битвой. Он обвел взглядом лица друзей, заметил слишком широкие улыбки, вслушался в чересчур громкий смех. Было в этом что-то неестественное, неправильное, будто засмотрелся на пляски паука-бородача или напоролся на нож в свой день рождения. «И каждому из нас известно, что это начало конца», – подумал Клэй.
– Мы не знали, где вас искать, – продолжал Баррет, – а потом увидели столб дыма, а рядом с ним – вот этих двоих, которые сдуру ввязались в драку с охотницей на беглецов и ее поклонниками.
– Нам повезло, – сказал Матрик.
– А Живокость погибла? – спросил Гэб.
– Может быть, – неуверенно предположил Клэй.
Ганелон самую малость сощурил глаза.
– А я и забыл про Праздник Брани, – сказал Муг, рассеянно поглаживая совомедведика, прикорнувшего у него на коленях.
– Ты что?! Это же самая крутая вечеринка на свете! – сказал Баррет. – Жаль, что придется ее пропустить.
– Да что там пропускать! – отмахнулась Аша. – Подумаешь, тусовка среди древних развалин… Да там одни дряхлые старики и сопливые юнцы, что возомнили себя наемниками. Вот мы – другое дело, правда, Гэбриель?
– Готово, – объявил Кит.
Он уже целый час корпел над столом и исчеркал мелом всю столешницу, рисуя подробную карту Кастии и окрестностей. Все подошли к нему.
– Город раскинулся на обоих берегах реки, как Пятипрестолье, только не в долине, а на взгорье. В городе две заставы: одна на востоке… – Кит ткнул в столешницу длинным серым пальцем, – а вторая на западе. Крепостные стены очень высокие и прочные, поэтому Кастия и выдерживает осаду. Через заставы не пройти, надо перебираться либо над стеной, либо под ней. Вот здесь находятся кварталы богачей, они тоже окружены стенами.
Гэбриель разглядывал карту с каким-то болезненным любопытством, будто изображение голой бывшей жены.
– Значит, если внешнюю стену разрушат, то защитники Кастии отступят вот сюда?
Кит покачал головой:
– Внешнюю стену строили для защиты от чудовищ. На ней через каждые сто ярдов стоят катапульты, огнеметы и баллисты. Внутренние стены служат для того, чтобы бедняки не лазили во дворы к знати. Если орда ворвется в город, то снесет внутренние стены, как хлипкий садовый забор.
– А если пробраться по реке? – спросил Гэбриель.
– Листопад наверняка уже пробовал, – сказал Кит. – Вот здесь река сворачивает на север, огибает холм и впадает в городское водохранилище, где установлены прочные решетки. Она никогда не служила кастийцам торговым путем, только источником питьевой воды.
– Пока ее не отравили, – хмуро заметил Матрик.
Бард «Авангарда», скрестив ноги, сидел в кресле у рулевых шаров и настраивал мандолину. Он кашлянул и спросил:
– А что нам мешает попасть в город по воздуху? Заберем Розу и полетим назад. Как раз успеем заглянуть на Праздник Брани.
– Что мешает? – хмыкнул Муг. – Чумные ястребы, гнилесильфы, да много еще чего. Мы своими глазами видели, что творится в небе над городом, – был у меня хрустальный шар, да Гэбриель его… В общем, шар утонул. Вдобавок Листопад рассекает на виверне, которая приведет за собой весь свой выводок. Нет, по воздуху нельзя, нас мигом раздерут в клочья.
– Жаль, – сказал Эдвик и снова взялся за мандолину.
– А здесь что? – спросил Ганелон, указывая на кружок, вычерченный к западу от Кастии.
– Терагот, – пояснил ревенант. – Точнее, его руины. Державный тракт проходит через Кастию вот сюда, под арку Врат, и ведет прямиком в развалины древнего города.
– Погоди, там тоже есть Врата? Такие же, как в Каладаре?
– Совершенно верно, – кивнул Кит.
Клэй, прекратив сосредоточенно жевать губу, решил вмешаться в разговор:
– Не забудьте про Акатуна. Помните, Сумрак говорил, что он там в храме логово устроил.
– Акатун? – переспросил Баррет. – Откуда мне знакомо это имя?
– Это дракон, – пояснил Ганелон.
Мандолина Эдвика зловеще застонала.
Косматые брови Баррета так и подпрыгнули.
– Какой еще дракон?
– Не волнуйся, – успокоил его Гэбриель. – В Терагот нам не нужно.
– Еще как нужно, – выпалил Муг.
Клэй снова закусил губу и подумал: «Ну, понеслось».
– Я тут кое-что придумал. – Волшебник, сложив пальцы домиком, уставился на карту, заливисто рассмеялся, но смех тут же сменился озабоченным покашливанием. – Но дело в том, что…
– Это очень рискованно? – пришел ему на помощь Гэбриель.
Муг посмотрел на него широко раскрытыми глазами и с безумной улыбкой ответил:
– Смертельно.

Глава 48
Лабиринт огня и камня

Еще бы не смертельно, – проворчала Аша. – Зачем мы отправили Матрика в логово дракона?
– Надо было меня послать, – сказал Кит. – Мне драконы не страшны, а вот Матрик…
– Не забывайте, что Матрик был непревзойденным вором, – сказал Гэбриель. – У него все получится.
В предрассветных сумерках, обогнув Кастию по широкой дуге и держась низко над землей, чтобы не привлекать внимания Жуткой орды, «Былая слава» прилетела в Терагот. Бреющий полет сопровождался непрошеными рассказами Кита об истории и достопримечательностях древнего, некогда славного города.
– Вот здесь когда-то проводили бега экров. Я однажды выиграл тут целое состояние, а потом вложил все деньги в одну-единственную ставку – и все потерял. – Он покачал головой, горестно поджал бескровные губы. – А ведь как чувствовал, что не надо ставить на птицу по кличке Верное Дело. О, а вот это – хранилище свитков. Когда-то оно было под крышей, а с веранды открывался прелестный вид. Кстати, здесь сервировали превосходный бранч: пошированные яйца василиска и гренки с топленым маслом. Увы, сейчас никто не умеет правильно готовить яйца василиска… – грустно заметил Кит.
– Бранч… – пробормотал Ганелон. – Это еще что за хрень?
Летучий корабль приземлился посреди некогда величественного форума. По замыслу Муга – великолепному, отчаянному и совершенно безумному – кому-то одному надо было украдкой проникнуть в храм Тамарат, где дракон Акатун устроил логово. Матрик взял это дело на себя. Его приятели, оставшись на борту «Былой славы», надеялись, что их присутствия в Тераготе не заметит ни Листопад, ни его орда.
Поначалу задумка Муга обнадежила Клэя, но утром, когда над заснеженными горами встало солнце, он впервые – если не считать изображения в хрустальном шаре – увидел Кастию в нескольких милях к востоку. Город походил на крохотный островок, затерянный посреди ядовитого океана кошмаров.
Грудь сдавило, будто тисками, дыхание прервалось, сердце застучало, как кузнечный молот. Клэю захотелось отвернуться, закрыть глаза, смотреть куда угодно, но только не на Жуткую орду, которая мерзкой колышущейся слизью расползлась до самого горизонта.
Кто-то – наверное, Гэбриель – однажды сказал, что тот, кто не ведает страха, не обретет настоящей храбрости. Прекрасно понимая, что храбрости вскоре потребуется немерено, Клэй решил набраться как можно больше страха и сейчас впитывал в себя жуткое зрелище, которое обволокло его душу, сжало сердце железной рукой и сдавило…
– Что-то его слишком давно нет, – сказал Тиамакс.
Арахнид уже нанес боевой раскрас: весь панцирь был черным, кончики членистых ног – кроваво-красными, а на груди багровело изображение песочных часов. Неизвестно почему, но именно оно очень пугало Клэя.
– Нас пока не заметили, – сообщил Подсвинок, опасливо выглядывая за левый борт.
«Вот и хорошо», – подумал Клэй.
Тут Аша указала вниз, на боковую улочку, заваленную обломками зданий, и процедила сквозь зубы:
– Гноллы!
Клэй, сощурившись, посмотрел за борт: под полуразрушенной стеной затаилась стая человекоподобных гиен.
– Баррет, Тиамакс, Подсвинок, гоните их вперед, – приказал Гэбриель. – Аша и Ганелон, зайдите с другой стороны, возьмите их в тиски и прирежьте всех до единого. А мы дождемся Матрика.
Как ни странно, вожак «Авангарда» беспрекословно подчинился приказу Гэбриеля, перемахнул через борт и поманил товарищей за собой:
– Пойдем, ребята! Если эти оглоеды сбегут и предупредят своих собратьев, все наши замыслы пойдут прахом.
Кит спустился с корабля вслед за Ашей и Ганелоном.
– Я хорошо знаю город, – объяснил ревенант южанину, предвосхищая его возражения. – Со мной ни один гнолл от вас не сбежит.
Ганелон хмуро кивнул, и все трое помчались на восток.
Какой-то гнолл испуганно завыл. Баррет оборвал вой метким выстрелом из арбалета, кивнул на Эдвика и сказал Гэбриелю:
– Ты барда мне не убей.
– Ничего не могу обещать, – скупо улыбнулся Гэб.
Баррет усмехнулся и приказал остальным:
– Ну, поехали!
Первым шел Тиамакс, сжимая в четырех из шести рук разнообразное оружие, в частности метательное копье с зазубренным наконечником. Арахнид ловко пронзил копьем ближайшего гнолла и повернул брюшко к оставшимся тварям. Из паутинных желез внизу брюшка залпом вылетели белые клейкие нити, оплетя гноллов прочной сетью.
«Фу, какая липкая гадость». Клэй невольно скривился и едва не ойкнул от боли, потому что швы на лице натянулись. Теперь он лучше понимал, почему Аша упрямо отказывалась переспать с Тиамаксом, несмотря на все шесть рук, которыми так гордился арахнид.
Баррет, на бегу перезарядив арбалет, выстрелил еще раз – гноллы, опутанные липкой сетью, стали прекрасной мишенью, – а потом закинул его на плечо и выхватил из-за пояса пару боевых топориков. Подсвинок топотал рядом, прикрываясь длинным прямоугольным щитом и помахивая отцовским шипастым цепом. Клэй нисколько не сомневался, что парень в бою не подведет, иначе, чьим бы сыном он ни был, Баррет ни за что не взял бы его с собой.
Гэбриель беспокойно переминался у поручней: ему, как и Клэю, хотелось спрыгнуть с корабля и присоединиться к битве. Внутреннее возбуждение передалось и телу: сердце Клэя забилось быстрее, пальцы непроизвольно сжались в поисках привычной тяжести щита или рукояти молота, – правда, об этом можно было только мечтать, пока не срастется сломанная рука.
Муг, разделяя общее настроение, подошел к друзьям и присел на корточки у поручней.
– Великий был воин, хоть жиром заплыл, как боров, – заметил он.
– Кто? – вздрогнув от неожиданности, в один голос спросили Клэй и Гэбриель.
– Элавис. – Муг указал на скульптуру в центре храмовой площади.
Статуя, в отличие от окружающих построек, на удивление хорошо сохранилась. Древний герой, склонив голову и расставив ноги, стоял на постаменте высотой в два человеческих роста. Одной рукой он опирался на эфес опущенного меча, а второй указывал вдаль, на восток, – вероятно, на столицу Державы, средоточие государственной власти. Муг ничуть не преувеличил: герой и в самом деле был невероятно тучен.
– Герой Державы, один из ее лучших воинов, – пояснил Муг.
Клэй недоуменно наморщил лоб:
– Но ведь в то время люди были простыми слугами.
– По большей части да, – кивнул Муг. – Элавис – редкое исключение. Он добился славы, сражаясь в поединках с паладинами соперничающих экзархов. Он не проиграл ни единой битвы и умер непобежденным. Жаль только, что очень молодым.
– А как он умер?
Муг почесал кустистую бровь:
– Сами видите, он был весьма упитанный… По слухам, стульчак в нужнике не выдержал его веса и подломился, а Элавис упал в выгребную яму и там утонул.
«Дерьмовая смерть», – хотел было сказать Клэй, но тут откуда-то из-за храмовых колонн послышался крик.
– Что это, слышите? – спросил Клэй.
Эдвик приложил ладонь к уху:
– Похоже на Матрика.
Над площадью звучало что-то неразборчивое. Гэбриель соскочил на землю и сделал несколько шагов вперед. Клэй взглянул на боковую улочку, заваленную трупами гноллов, но Баррета и остальных там не было.
– …кра-аб! – протяжно донеслось из глубин храма.
– Верно, Матрик, – сказал Муг. – Только слов не разобрать. Гэб, ты что-нибудь понимаешь?
Гэбриель помотал головой:
– Нет. Похоже на…
– Водяной краб? – предположил Муг. – О чем это он? Откуда здесь крабы?
– Заводите корабль, – пробормотал Клэй.
Из-за колонн стремглав выбежал Матрик, прижимая к груди какое-то колесо из белого камня.
– Заводите корабль! – завопил он. – Заводите корабль! Заводите долбаный корабль!
Гэбриель обернулся:
– Эдвик!
– Завожу! – выкрикнул Эдвик, метнувшись к рулевой панели.
Фасад храма рухнул, обломки камня дождем посыпались на площадь, ударяли в брусчатку, раскалываясь на острые осколки. Из развалин с оглушительным ревом вырвался дракон – самый настоящий, до усрачки.

Каким Акатун был, таким он и остался: огромный, злобный, клыкастый, покрытый черной чешуей, утыканный шипами, рогами и зазубренными выступами, будто самая большая на свете вешалка для шляп. Вдобавок он, похоже, до сих пор таил обиду из-за того, что когда-то его едва не убили, так что настроение у него было соответствующее.
Матрик промчался мимо статуи Элависа.
Дракон снес ее, даже не заметив.
Матрик слетел по храмовой лестнице, перепрыгивая через три ступеньки.
Дракон преодолел ее одним прыжком.
Матрик был на полпути к кораблю, когда обломок камня попал ему в пятку и сбил с ног. Бывший король растянулся на площади и скрючился, бережно прикрывая драгоценную реликвию.
– Я сейчас, – крикнул Гэбриель и понесся навстречу приятелю.
Дракон подскочил к Матрику, по-змеиному раскрыл пасть, обнажив два ряда бритвенно-острых клыков. Матрик нервно схватился за перевязь.
«Неужели он думает, что против дракона поможет кинжал?» – мысленно удивился Клэй и тут же увидел, что это не кинжал, а…
Матрик поднес к губам рог и дунул. Беззвучно. Из раструба рога вырвалась тьма насекомых – пчелы и шмели, осы и шершни, слепни и оводы, кузнечики и сверчки, жуки и тараканы, мухи и комары, стрекозы, бабочки и даже светлячки, звездами мерцавшие во мраке назойливой жужжащей тучи, – и устремилась прямо в пасть Акатуна. Дракон, клацнув челюстями, захлопнул пасть совсем рядом с Матриком, выпучил желтые глаза и издал звук, похожий на тысячекратно усиленный хрип кота, отрыгивающего комок полупереваренной шерсти.
Гэб помог Матрику подняться. Оба побежали к кораблю, а дракон судорожно выкашливал в небо клубящиеся рои насекомых. Взобравшись на палубу, Гэбриель взял у Матрика каменное колесо и вручил его Мугу:
– Держи. Это он и есть?
Волшебник с благоговейным трепетом коснулся древней реликвии:
– Он самый, тераготский ключ. Вот смотрите, эту бороздку надо…
– Муг!
– Что?
– Дракон, – напомнил Гэбриель.
– А, ну да. Извините. Что ж, переходим к запасному варианту моего замысла.
– А он сработает?
Клэй перевел взгляд с волшебника на Гэбриеля:
– У нас еще и запасной вариант имеется?
– Надо попробовать, – решительно кивнул Муг и, спрыгнув с противоположного борта, побежал к восточной заставе.
– Куда это он?
– К Вратам, – сказал Гэбриель. – Эдвик, эту тварь надо задержать.
– Легко, – ответил бард. – Сейчас поднимемся повыше…
– Ни в коем случае, – возразил Гэбриель. – Рано еще. Сначала надо подобрать остальных. Лети над самой землей.
– Но дракон…
– Дракон – это пустяки, лишь бы Листопад не узнал, что мы здесь.
Клэй обернулся к Матрику:
– А какой у нас запасной вариант?
– Понятия не имею, – тяжело дыша, ответил Матрик. – Но хуже основного варианта уже не будет.
Акатун уставился на корабль злобным взглядом – огромные, пышущие ненавистью глаза пылали, как тысячи печей, – и проревел что-то на непостижимом драконьем наречии.
«Не похоже, чтобы поздоровался», – подумал Клэй.
– Пора, – сказал Гэб. – Поехали!
Эдвик крутанул ониксовые шары. Дракон прыгнул, но корабль, вильнув в сторону, пролетел между драконьих лап. Кончик длинного хвоста задел корму, «Былая слава» завалилась набок, будто рыбачья лодка под штормовой волной, однако Эдвику удалось выровнять корабль. Двигатели загудели, вспенились, и «Былая слава» стрелой понеслась вдоль улицы.
Корабль проскочил над завалом, нырнул под арку акведука, и Эдвик оглянулся:
– Он за нами гонится?
– Не зна… – начал Клэй, как вдруг под ними взорвались трехэтажные здания, осыпаясь осколками кирпича, с улицы, как из прорванной плотины, хлынуло серое облако пыли, а из него вылетел дракон. – Еще как гонится.
Эдвик направил корабль в узкий переулок. «Былая слава» то и дело задевала боками стены, паруса искрили электрическими разрядами. Из-за угла выскочил Акатун, протискиваясь между накренившихся колонн и нависших фронтонов, будто между пьянчугами в таверне.
За очередным поворотом начинался широкий проспект с шеренгой высоких постаментов, увенчанных ногами в сандалиях, – обезноженные статуи лежали на земле. Летучий корабль лавировал между постаментами, кренясь то на правый, то на левый борт. Матрик с улыбкой следил, как Муговы совомедведики скользят и съезжают туда-сюда по качающейся палубе.
Клэй опасливо выглянул за борт. Акатун, будто расшалившийся пес, нагонял корабль огромными прыжками, сметая все на своем пути. Бахромчатые складки по обеим сторонам драконьей пасти расправились и вздулись.
– Поворачивай! – заорал Клэй Эдвику.
– Зачем?
– Поворачивай, кому говорят!
Корабль резко свернул вправо, а вдоль улицы пронеслась струя ярко-голубого пламени. Чтобы оторваться от погони, бард заложил крутой вираж влево. Уловка вроде бы сработала. В одном из соседних переулков Гэбриель заметил Баррета и его людей. Корабль направился туда и завис над землей. Тиамакс ловким ударом мечей снес голову гноллу.
– Все на борт! – крикнул Гэб.
– Там их много! – ответил Баррет, торопливо перезаряжая арбалет.
Гноллы бросились наутек в переулок, но тут на соседней улице появилась голова Акатуна. Что-то раскатисто чиркнуло, будто десять тысяч спичек по гигантскому коробку, и гиеноподобные твари вспыхнули синим пламенем.
– Отлично! – завопил Баррет, отшвырнул арбалет и забрался на палубу.
Тиамакс помог Подсвинку перелезть через поручни и сам запрыгнул следом. Огненное дыхание дракона с ревом прокатилось по переулку. Клэй ощутил на лице жар раскаленного металла, но Эдвик уже бешено вращал рулевые шары. «Былая слава» на полной скорости рванула сквозь лабиринт исчезнувшего великолепия.
Клэй невольно обрадовался отсутствию Кита, представив, как гуль восторженно вещает: «А здесь была картинная галерея… А здесь – премилая булочная, где пекли вкуснейшие плюшки. Эх, тысячу двести лет прошло! Нынешние плюшки тогдашним не чета, это я вам говорю, как знаток и ценитель…»
– А, вот и Аша! – сказал Баррет, указывая за плечо Эдвика.
Аша с Ганелоном мчались по широкому проспекту вслед за Китом. Гуль, подтянув простынное одеяние до колен, ковылял с удивительной скоростью.
– За ними кто-то гонится, – сказал Гэбриель.
«Явно не гноллы, – встревожился Клэй. – Ганелон гноллов не испугался бы, ведь волки не улепетывают от овец».
Как только «Былая слава» вылетела из-за развалин, опасения Клэя подтвердились: по проспекту несся Акатун, вытянув длинную шею; бахромчатые складки зубчатым венцом вздымались вокруг головы.
– Держись! – завопил Эдвик, обхватил рулевые шары и пинком переключил рычаг, управляющий приливным двигателем.
Корабль накренился и резко лег на бок, давая возможность Ганелону и Аше запрыгнуть на борт. Кит врезался в поручень и повис на нем, но Тиамакс, сгребя в охапку обоих совомедведиков, успел ухватить гуля за щиколотку и втащить на палубу.
Летучий корабль завертелся волчком. Бард отжал рычаг управления, парус заполоскал, треща электрическими разрядами, и волоски на коже Клэя встали дыбом. Взревел приливной двигатель, «Былая слава» выровнялась, и мимо левого борта пролетела голубая струя огня.
Гэбриель, перешагнув через Кита, подошел к креслу рулевого и сжал узкие плечи Эдвика:
– Сможешь доставить нас к Вратам?
– Попробую, – ответил бард. – Только нам скорости не хватит, чтобы удрать от этой тварюги.
– Хм, скорости не хватит… – Гэбриель оглядел палубу и вопросительно посмотрел на Баррета.
Вожак «Авангарда» вздохнул:
– Ох, ради всех богов, бросай мебель за борт!
С палубы вышвырнули диваны, кресла и сундуки, набитые одеждой и доспехами, тюфяки, барную стойку и табуреты. Матрик собственноручно столкнул за борт шкафчик с напитками и болезненно скривился, когда зазвенели разбитые бутылки.
– Эй, не шали! – сказал Клэй, заметив, что Ганелон окинул Подсвинка оценивающим взглядом.
К чести южанина, он сделал вид, что устыдился.
«Былая слава» вылетела из города и устремилась к Вратам по широкому державному тракту. Впереди над дорогой высилась величественная черная арка Врат, а за ней начинались бескрайние поля, обезображенные до…
Вообще-то, Жуткая орда, окружившая Кастию, плохо поддавалась описанию.
Среди бесчисленных сонмов всевозможных – ведомых и совсем уж неведомых – чудовищ там и сям бродили великаны. В небе над городом, подальше от оборонительных орудий, лениво кружили стаи чумных ястребов и длинношеие виверны. В облачных клубах дыма резвились гарпии, гнилесильфы, кровавые крылоглазы и тысячи прочих летучих гадов.
Орда не просто раскинулась до самого горизонта, она перекатилась за него. Кроме нее, смотреть было не на что. Все на борту «Былой славы» ошеломленно разглядывали чудовищную панораму.
Девять сердец пытались уравновесить свинцовую гирю страха на незримых весах, но даже самый отважный среди них понимал, что гиря перевешивает… Внезапно Кит, иссохшее сердце которого весило легче апельсиновой кожуры, поднял голову над поручнями и завопил:
– Дракон!
– Знаю! – крикнул Гэбриель.
– Он прямо за нами.
Клэй осторожно высунулся посмотреть. Кит был прав: Акатун летел следом, так близко, что его горячее дыхание обдавало корабль жаром расплавленного металла. Клэй обернулся навстречу ветру и у самых Врат увидел Муга, который вкладывал белый каменный ключ в замок.
– Куда теперь лететь? – спросил Эдвик.
– Прямо под арку, – ответил Гэбриель, не сводя глаз с Врат.
Корабль пронесся под аркой. Клэй на миг встретился с Мугом взглядом, и волшебник отчего-то хитро подмигнул. За кормой дракон нырнул в арку. Внезапно воздух под ним задрожал, переливаясь, как мыльный пузырь.
И Акатун исчез.
«Былая слава» заложила крутой вираж. С западной стороны Врат хлынул поток невесть откуда взявшейся воды. Муг, стоя чуть в стороне, обеими руками торопливо вращал колесо ключа, будто закрывал вентиль, – видно, так оно и было. Потоп прекратился так же внезапно, как и начался.
Все на борту «Былой славы» перевели дух. Эдвик захохотал как сумасшедший, а Гэбриель в изнеможении вздохнул.
Общее молчание нарушил Матрик, завопив во весь голос:
– Ура! Да здравствует запасной вариант!

Глава 49
Бессмертие

В луже под аркой трепыхался русал, заглатывал воздух и смотрел в небо, наверняка совершенно не понимая, где находится. Он что-то пробулькал, обращаясь к Клэю и остальным, спрыгнувшим с корабля на землю. Увы, никто – даже Кит – не говорил на текучем наречии жителей подводных глубин, поэтому бедняга умер, так и не узнав всей правды о том, почему и как он здесь очутился; впрочем, подобная участь ждет многих.
Однако в его случае поверить в правду было трудновато.
Муг с лучезарной улыбкой объявил:
– Я открыл портал в Антику!
– А что такое Антика? – спросил Подсвинок; он где-то раздобыл пирожок и теперь пальцами выковыривал из теста вишневую начинку.
Муг и Кит раскрыли рты, приготовившись к объяснениям, но, к счастью, первым успел Гэбриель.
– Вот этих штук всего три, – сказал он, указывая на арку из черного камня. – Одна здесь, вторая в Каладаре, а третья в городе под названием Антика, который находится на дне океана.
– Антика? – недоуменно переспросил Баррет. – Я думал, это просто выдум…
– Нет.
– Значит, дракон…
– Вряд ли выплывет, – заявил Гэб и повернулся к Мугу. – Все готово?
– По-моему, да.
– Отлично. Покажи Тиамаксу, как обращаться с ключом. А ты пойдешь со мной. И ты, Баррет.
Вожак «Авангарда» хмуро кивнул.
– А остальные, – продолжил Гэбриель, – будут охранять портал. Вполне возможно, что Листопаду уже известно о нашем появлении. Он наверняка сообразит, что мы заполучили ключ к тераготским Вратам, и захочет его отобрать. Если ему это удастся…
– Не удастся, – заявил Ганелон.
Гэбриель пристально посмотрел на него, хотел что-то сказать, но в конце концов просто кивнул.
Все перешли на восточную сторону Врат. Клэй глядел на окрестности: разрушенные фермы, обугленные остовы амбаров, поля, вытоптанные множеством ног, лап и копыт. А примерно в лиге отсюда Кастию со всех сторон окружали враги. Там, вдалеке, сверкали вспышки пламени и дуги электрических разрядов – защитники Кастии оборонялись от нападения с воздуха и не давали противнику приблизиться к стенам города.
Муг показал арахниду, как вставлять ключ в замок Врат и какая именно руна, высеченная в гладком черном камне арки, означает нужный портал.
Задумчиво почесав глаз под кожаной повязкой, Тиамакс спросил:
– А как ты узнал, какая руна открывает портал в Антику?
Муг пожал плечами и с обескураживающей честностью ответил:
– Я ткнул наугад.
Баррет и Муг встали рядом с Гэбриелем у портала. Гэб пригладил волосы, провел ладонью по лицу и спросил:
– Ну, как я выгляжу?
– Старый, – ухмыльнулся Баррет.
– Усталый, – сказал Муг.
– Да ну вас на хрен, – рассмеялся Гэбриель.
Тиамакс повернул ключ; воздух под аркой снова засиял переливчатым перламутром.
И вдруг совсем рядом, невероятно близко, всего в шаге от них, возникли руины Каладара, того самого Каладара, где на Праздник Брани собрались все грандуальские банды, все матерые наемники и пока еще безвестные воины, все те, кто мечтал клинком вписать свои имена на страницы истории.
Раздобыть ключ, открыть тераготские Врата и попасть в Каладар – в этом и заключался дерзкий замысел Муга. Теперь все зависело лишь от того, что произойдет на Празднике Брани.
– Клэй?
Клэй заморгал и вопросительно посмотрел на Гэбриеля:
– Чего? Хочешь, чтобы я тоже отправился в Каладар?
– Мне это просто необходимо, – кивнул Гэб.

Как верно заметил Баррет, Праздник Брани был самой крутой вечеринкой в Грандуале. Раз в три года холмы вокруг Каладара, столицы древней Державы, на три дня давали приют почти половине грандуальских воинов. Сюда стекались каскарские берсерки в тяжелых косматых шкурах, нармерийские фехтовальщики в шелковых одеяниях, татуированные фантрийские пираты, увешанные золотыми украшениями, и кривоногие картейские степняки. Все они встречали старых приятелей и заводили новые знакомства, шутили, смеялись, орали, играли в кости, переругивались, а иногда и дрались друг с другом. Наемники постарше встречались с товарищами из других банд, обменивались новостями и сплетнями, а юные искатели приключений грезили о славе и надеялись заполучить хоть какую-нибудь оплачиваемую работенку.
Ареной служили развалины огромного амфитеатра, но в Каладаре и кроме нее было множество мест, где начинающие воины могли помериться силами или сразиться с каким-нибудь чудовищем. Был здесь и наскоро сооруженный лабиринт, где воры состязались в умении вскрывать замки и выбираться из многочисленных, по большей части не смертельных, ловушек. В карьере, где когда-то добывали лунный камень, показывали свое мастерство ведьмы-буревестницы и маги-алхимики.
Разумеется, как и любая вечеринка, Праздник Брани не обходился без жертв, но случайные смерти лишь добавляли ему притягательности.
Вдобавок сюда, будто стервятники к падали, слетались всевозможные неприглядные личности, мечтающие нажиться на людях воинственного нрава: барахольщики, продавцы амулетов, торговцы оружием и доспехами. Бардов здесь было и за день не перечесть, а в толпе шастали посредники, выискивая будущих героев: кто знает, вдруг в этой мутной водице блеснут золотые россыпи и отыщется достойная замена «Саге».
Выйдя из Врат под моросящий дождь, Клэй неожиданно подумал, что Праздник Брани очень напоминает Контов, только потише и попромозглее.
Каладарские Врата стояли среди черных сосен и кленов, пылающих багрянцем, – деревьев уже коснулась порочная длань Осеннего сына. Те, кто оказался поблизости, с любопытством заглядывали в портал, а при виде Клэя и остальных сюда устремились сотни зевак из окрестных мест.
Гэбриель приветствовал старых знакомцев, с которыми Клэй не встречался уже много лет. Вот Геральт Бурдохлест, вот Неистовая Мэй Драммонд, вот Рыжий Боб, чьи медно-рыжие кудри давным-давно исчезли, оставив по себе одну плешь.
Баррет высмотрел в толпе двоих парней, подозвал их к себе и сказал Клэю:
– Вот, познакомься, мои сыновья Роган и Сид. А это Клэй Купер.
– Рад знакомству, – сказал старший, Роган, коренастый здоровяк, весь в отца.
Его брат, худощавый, голубоглазый и улыбчивый, больше походил на мать Авери. Оба высветлили волосы до платиновой белизны и обвели глаза углем, на манер нармерийских мальчиков для постельных утех.
– Мы про тебя частенько слышим от матери, – заявил Сид. – Как нашкодим, так она и ругается, что, мол, надо было за Клэя Купера замуж идти, а не за это вот несчастье.
Баррет усмехнулся:
– А я и возражать не стану. Ну что, Пузочес, махнемся женами?
Клэй хотел было вежливо отклонить предложение, но тут раздался знакомый голос:
– Клэй Купер?! Ох, да чтоб мне задницу надрали и сестренкой обозвали! А с чего вдруг ты здесь, а не в Жути?
Из толпы вышла Джайна. Ее спутницы – теперь их стало вдвое больше – следовали за ней, по обыкновению разодетые в яркие шелка и меха, нисколько не волнуясь, что дождь испортит роскошные наряды.
Клэй улыбнулся: можно вывезти девушку из Картеи, но…
Джайна гордо взмахнула рукой:
– Прошу любить и жаловать, «Шелковые Стрелы»! Как видишь, полный колчан набрался. А ты, между прочим, хреново выглядишь. Что с лицом-то?
– Такой уж уродился, – пожал плечами Клэй.
– Да ну? Неужели мамка в пузе топор носила? Я вот тоже так хочу, а то мужики лезут, куда не просят.
Баррет расхохотался:
– О, бой-баба, мне такие нравятся.
Гэбриель долго спорил о чем-то с одним из братьев Бездельников, потом вмешался в разговор Муга с Мэй Драммонд, взял волшебника за руку и подвел к Клэю, бормоча себе под нос:
– Жалкие трусы!
– Что, не придут на подмогу? – спросил Клэй.
– Нет, хотят, чтобы мы закрыли Врата, – вздохнул Гэбриель. – Говорят, что Кастия все равно не устоит и что помогать кастийцам бесполезно. А ведь там тридцать тысяч человек! Представляешь, Геральт Бурдохлест такое сказал, тот самый, который голыми руками сборол скального халка! И братья Бездельники туда же! А ведь они впятером убили дракона.
– Им дракон вот такой мелкий попался, – напомнил Муг, на волосок расставив пальцы.
– Ну, все равно. Они боятся с нами идти.
– Поговори с ними, – предложил Клэй.
– Так ведь говорил уже! – всплеснул руками Гэбриель. – Думал, если хоть одну глыбу с места стронуть, то остальные сами покатятся, а они…
– Нет, я не о том, – сказал Клэй и обвел рукой толпу. – Поговори с ними, Гэб. Со всеми сразу. Подумаешь, Геральт Бурдохлест! От старых героев толку не будет, тут новые нужны.
– Верно! – рявкнул Роган, а его младший брат согласно ухмыльнулся.
Джайна расправила плечи, пристукнула концом лука о землю:
– Вот такой разговор мне по нраву.
Гэбриель недоверчиво посмотрел на Клэя.
– Понимаешь, – продолжил Клэй, – для Мэй Драммонд и для Бездельников ты – старый знакомец. Тот самый Гэбриель, который верхом на боевом коне проскакал по лестнице на верхний этаж «Дебоша». Тот самый Гэбриель, который при осаде Кастадара так напился, что упал с крепостной стены.
– Вот смеху-то было, – улыбнулся Баррет. – Мы все выскочили за ворота тебя спасать, заодно и врагам задали жару, так осада и кончилась.
– Или для них ты – соперник. Может, они решили, что ты, дерзкий и хвастливый наглец, слишком о себе возомнил. Тут они правы, конечно…
Гэбриель хотел было возразить, но Клэй его даже слушать не стал, а говорил себе дальше как ни в чем не бывало:
– А вот для этих юнцов ты – легендарный герой. Золотой Гэб, тот самый, кто убил Повелительницу Могил и сразился с легионом людоящеров на мосту в Тролльдани.
Гэб смущенно кашлянул:
– Вообще-то, это Ганелон…
– Тьфу ты, не в этом дело, – отмахнулся Клэй. – Да пойми же ты, все остальные мерцают, как пламя свечей, а ты, Гэб, сияешь ярче солнца. – Он указал на древний постамент неподалеку. – Вот залезай туда и сияй себе на здоровье.
Гэбриель ошарашенно поглядел на друзей, а потом проморгался, и с него как будто слетело уныние.
– Значит, ярче солнца… – пробормотал он. – Муг, а…
– Все готово, – откликнулся волшебник, подбежал к сосне, отыскал что-то у корней и, вернувшись, вложил в Гэбриелеву ладонь мокрую черную шишку.
– Зачем мне это? – спросил Гэб.
– И правда, зачем тебе шишка? – захихикал Муг. – Тут такие дела творятся, а я ему шишку сую…
Все недоуменно уставились на него.
– Ну да, это шишка, – вздохнул Муг. – Только не простая, а волшебная. И держать ее надо вот так… – Он заставил Гэбриеля поднести шишку к губам.
Гэб недоверчиво хмыкнул, но залез на постамент у Врат и заорал:
– Слушайте, воины!
Между деревьями прокатилось эхо. Сосны зашелестели кронами, с кленов осыпалась листва, в серое небо взметнулись птичьи стаи.
– Меня зовут Золотой Гэб! Вы меня знаете или слышали обо мне в песнях, стихах и сказаниях. Вам наверняка известно, как я собственноручно сразил в честном бою Назалину, Повелительницу Могил, или как я прорвал осаду Кастадара. – Он подмигнул Баррету. – Все это чистая правда. Может, отцы вам рассказывали, как сражались со мной бок о бок, или матери вспоминали, как лет двадцать назад познакомились со мной в таверне… Ну, если у вас глаза голубые, а ума – как у барана, то, может быть, это тоже правда. – Гэбриель выждал, пока смолкнет хохот, покосился на портал Врат и продолжил: – В банде вместе со мной мои товарищи, вы о них тоже слыхали. Матрик Черепобой. Аркандий Муг. Пузочес Клэй Купер. И Ганелон.
Клэй сообразил, что Гэбриель тянет время. Тут, как по заказу, из портала вылетела виверна – извивающееся чудовище в медной чешуе, – забила крыльями, заметалась с громким пронзительным криком, как подбитый орел. Все поспешно отступили подальше. К длинной гибкой шее виверны приник Ганелон. Он напрягся – мускулы на руках вздулись шарами – и одним движением свернул голову твари. Хрустнули позвонки, виверна бездвижно распростерлась на земле.
Шестьдесят тысяч человек изумленно умолкли. Ганелон встал, покрутил шеей, расправил плечи и снова пошел к порталу.
– Эй, вам помочь? – спросил Баррет.
Ганелон снял топор из-за спины. На черной стали размеренно, как биение сердца, мерцали руны.
– Не-а, мы сами справимся.
Гэбриель снова поднес шишку к губам:
– Вы, ребята, слишком молоды и не помните, чем прославилась «Сага». Лучше я вам расскажу, какие подвиги мы совершили совсем недавно. Мы спасли короля Агрии от наемных убийц, подосланных его женой. Мы дотла сожгли «Дебош». Мы завалили химеру и прокатились на «Макситоне». – В толпе снова засмеялись. – Мы хоть и с трудом, но прогулялись по Жути из конца в конец. Мы прошли по Стылому тракту и за проход заплатили сполна.
Пальцы на новой руке Клэя слегка покалывало, а в ушах эхом звучала колыбельная эттина.
– Мы отыскали друинский ключ и открыли Врата. А еще мы убили дракона. Акатуна больше нет! – объявил Гэб пораженным слушателям.
Теперь его слышали все вокруг: голос разносился не только над деревьями, но и над окрестными холмами, а листья на каждой ветке шелестели от малейшего вздоха, как будто ветер перебирал их холодными пальцами.
– Но я сюда не хвастаться пришел…
– Оно и заметно, – язвительно выкрикнул Рыжий Боб.
– Да иди ты! – ответили ему из толпы.
Все расхохотались.
Гэб сделал вид, что не заметил обмена любезностями.
– Начну-ка я иначе. Меня зовут Гэбриель, и мне нужна ваша помощь. – Он махнул рукой на портал. – Вот там – Кастия.
По толпе поползли мрачные шепотки. Теперь уже никто не сомневался, что именно виднеется сквозь арку.
– Тридцать тысяч человек укрылись за стенами города, – продолжил Гэбриель. – Сначала они надеялись на спасение, а теперь молят богов ниспослать им смерть. Среди уцелевших – моя дочь Роза. А зловещий мрак, повисший между нами и Кастией, – это Жуткая орда.
Шепот сменился испуганными восклицаниями. Толпа рассеивалась, исчезала, как трава под лесным пожаром. Какой-то торговец оружием скатал насквозь промокший коврик вместе с мечами и бросился наутек.
Гэбриеля это не остановило.
– Все ваши страхи, все ваши кошмары, все чудища, которыми вас пугали в детстве, – все они собрались там. И привели с собой тысячи друзей. Они уже расправились с одной армией. Рано или поздно падет и Кастия. Орда ненасытна и жестока. Участи осажденных не позавидуешь – уж лучше умереть на поле боя.
Баррет неловко шевельнулся, будто опасаясь, что неосмотрительные слова Гэбриеля развеют неверные чары его выступления, но Клэя это не пугало. Тридцать пять лет Клэй с Гэбриелем были лучшими друзьями, и все эти годы Гэб неизменно подбивал его на дерзкие, отчаянные поступки. Гэбриель был вдохновенным мастером слова, способным разжечь жаркий огонь в любом сердце и выковать надежный клинок из любой души.
«Вот сейчас грохнет молот…» – подумал Клэй.
Во всяком случае, ему очень хотелось верить, что это произойдет, потому что приуныли даже сыновья Баррета.
– Ради чего вы пришли в Каладар? – спросил Гэб. – Похвастаться замысловатым боевым раскрасом? Новой татуировкой? Вызывающим цветом волос? А может, по другой причине? Хотите вступить в банду? Найти посредника? Или все-таки хотите заявить о себе? Сделать себе имя? Обрести славу?
При упоминании о славе в Клэе что-то шевельнулось. Не важно, что он постарел и устал, что уже вдоволь напился из этой чаши, казалось бы, на всю жизнь должно хватить. И все же напомнить воину о славе – все равно что позвать пса гулять: он тут же встрепенется и завиляет хвостом, тут и к гадалке не ходи.
– Вот только на празднике славы не отыщешь. Слава не свалится с неба. Ее надо заслужить. Ради нее надо рисковать всем.
В портале что-то замельтешило: Аша и Подсвинок сцепились с парой гарпий, а Ганелон отбивался от огромной многоножки с крошечными крылышками вдоль извивающегося тела.
– В наше время славу трудно заслужить. Она не рыщет по лесам, не прячется в пещерах. Ее надо взращивать, держать взаперти, а самое главное – ею надо делиться. Говорят, что время прославленных банд давным-давно прошло. – Заметив, что толпа заволновалась, Гэбриель продолжил разжигать слушателей: – Все думают, что мир уже спасен, что наемники теперь без надобности. Говорят, что герои вырождаются. Что они больше никому не нужны!
Отовсюду послышались гневные восклицания; кто-то выкрикнул: «Правда!» – ему ответили: «Заткнись!»
– Он дело говорит, – сказал брату Сид, младший сын Баррета.
– И что же вам осталось? – спросил Гэбриель. – Переезжать из города в город, сражаться с чахлыми тварями, которых поставляют местные загонщики? Наряжаться и плясать под чужую дудку на потеху пьяным обывателям, которые, мечтая насладиться видом вашей крови, только и ждут, что какой-нибудь полудохлый гоблин сдуру перережет вам глотку?
Муг расхохотался. Матерые наемники тоже покатились со смеху, а юнцы хмуро кивали, поджав губы, или громко поддакивали.
– Вспомнят ли о вас? Что вы такого совершили? – выкрикнул Гэб, указывая на город, осажденный Жуткой ордой. – Скажите мне, безопасно ли жить вот в таком мире?
Слушатели зашептались, потом кто-то завопил: «Нет!» – и к нему присоединились сотни голосов.
– Кастии нужны бойцы! – воскликнул Гэбриель, перекрывая шум топочущих ног. – Кастии нужны славные, сильные банды! – Мечи застучали по щитам, словно по барабанам. – Кастии нужны герои! – взревел Гэб, и толпа ответила дружным ревом; сыновья Баррета улюлюкали, как шакалы, спутницы Джайны завыли, будто волчицы. – Среди вас есть герои? – выкликнул Гэбриель.
– Да! – слаженно откликнулись десять тысяч голосов. Двадцать тысяч.
– Я спрашиваю, есть среди вас герои?!
– ДА! – заорали тридцать тысяч. Сорок тысяч.
Холмы словно бы ожили, заходили ходуном, как спины заколдованных чудовищ. В небе кружили птичьи стаи, вспугнутые невероятным зрелищем.
Муг подпрыгивал от радости, а Кит, незаметно проскользнувший через портал, пока Гэбриель произносил речь, пристально рассматривал происходящее, чтобы во всех подробностях запечатлеть его в памяти.
Вспомнив рассказы гуля о его чудесных и ужасающих приключениях, Клэй решил, что уж такого-то Кит никогда в жизни еще не видел.
– Сегодня, сейчас, в этот самый миг вы выходите из сумрака прошлого, – сказал Гэбриель. – Сегодня вы обретете имя. Сегодня рождается ваша легенда. А завтра все песни бардов будут о вас, потому что сегодня мы спасем мир!
Клэй перевел дух – вот он, долгожданный, решающий удар молота.
Гэбриель выхватил Веленкор из ножен и указал на Жуткую орду:
– Сегодня вам предстоит выбирать не между жизнью и смертью, а между жизнью и бессмертием. Оставайтесь здесь и умрите в безвестности или следуйте за мной – и живите в веках!

Глава 50
Битва банд

Первыми в портал бросились сыновья Баррета, а следом – еще три юнца (видимо, тоже «Цари ночи») с такими же выбеленными волосами и глазами, обведенными углем.
За ними устремились Джайна и ее Шелковые Стрелы. Недавняя разбойница, а ныне – лидер банды, пробегая мимо Клэя, коснулась его кончиком лука:
– Ух ты, это тебе не носки на большой дороге тырить, верно, Пузочес?
– Верно, – согласился Клэй. – Береги себя, Джайна.
Рассмеявшись, она бросила на бегу:
– Некогда!
Геральт Бурдохлест, смущенно покосившись на Гэбриеля, прошел в портал и с уважением кивнул Ганелону, который стоял у туши летающей многоножки и вглядывался в небо.
Неизвестные Клэю банды последовали за Геральтом, на ходу представляясь Гэбриелю. «Гроза великанов» состояла из светловолосых здоровяков, по виду – северян, вооруженных громадными топорами, не уступавшими размерами Сиринге. «Кортни и Искорки» в алых шелковых нарядах размахивали излюбленным оружием южан – кривыми скимитарами. Пепельнолицые «Безмолвные сыны» шли молчаливым строем, «Банши» с визгом и жуткими воплями проскочили в портал, воины «Пыльной полыни» приветствовали «Сагу» на неведомом наречии, «Ренегаты» щеголяли синяками, разбитыми в кровь носами и щербатыми улыбками, – похоже, утренней потасовки им не хватило.
На выходе из портала барды представляли наемников поименно: Лейла Прелестница, Джаспер Паскуда, Брат Дрема, Гасдрубал Потрошитель Рока. Судя по всему, Слепой Тигр на самом деле был незряч, а в жилах Бена Сталактия текла кровь великанов.
Не остались в стороне и старые знакомые – Злодей Ташино, Брыкливый Джорма, Лисанта Цареубийца. А еще Клэя удивило, как много старых банд до сих пор не распалось: «Мечтатели», «Замочники», «Пшеничные короли», «Слейд и Воины-плясуны». Рыжий Боб шагал, гордо выпятив грудь, а за ним брел перепуганный бард, собираясь объявить о внезапном уходе на покой. Вот проковылял, опираясь на корявый посох, великий Нил Млад, седобородый волшебник, которому, по мнению Клэя, давно не мешало бы сменить имя на Нил Дряхл.
Банды и воины устремились в портал сплошным потоком, как полноводная река в океан. Вот прошел Деккарт Клируотер, сжимая молот с двумя рукоятями, за ним прошествовал Хэнк Созерцатель со щитом, в центре которого багровел огромный глаз: оттуда хитроумное устройство выпускало в противника струю пламени. Шли «Кровяные колбасы», «Пожиратели человеков», «Волчицы». Пятеро в мундирах пятипрестольных стражников приветственно помахали Клэю, будто старому знакомому.
На белых лошадях к порталу проскакали «Стальные сестры». Выглядели они грозно, а наряжены были гораздо скромнее, чем на параде в Контове. Следом прошли «Всадники бури»; один из наемников пожал Гэбриелю руку и пробормотал невнятные извинения за, как он выразился, «фигню с химерой».
Ощутив на себе чей-то пристальный взгляд, Клэй оглянулся: на него угрюмо пялился какой-то смутно знакомый юнец. Пришлось долго вспоминать, откуда он знает эту рожу.
– Чего ты тут увидел? – спросил Клэй беловолосого лидера «Орущих орлов», того самого, с которым Ганелону пришлось разбираться в «Дебоше»; в память о встрече юнец обзавелся сломанным носом.
– Легенду, – буркнул парень, жестами поторапливая товарищей.
– В зеркало посмотри, – ответил Клэй.
Юнец приободрился и вошел в портал.
Если честно, то Клэй понятия не имел, как зовут паренька, но перед битвой не мешало придать бойцу уверенности. И вообще, убеждать словом умел не только Гэбриель. Клэй задумчиво поглядел на удаляющихся Орлов, и тут Гэб взял его за плечо.
Баррет уже вывел «Авангард» во главу разномастного воинства, а Кит встречал бесконечный поток воинов, прибывающих в Каладар, так что Клэю с товарищами наконец-то – впервые за месяц, с тех самых пор, как они устроили налет на особняк Келлорека, – выпал удобный случай собраться без посторонних. Они им и воспользовались.
Муг с Матриком приобняли друг друга за пояс, волшебник свободной рукой сгреб Клэя, а Матрик положил ладонь на широкое плечо Ганелона. Южанин чуть напрягся от смущения, но не стряхнул с плеча руку друга и не отдернулся, когда Гэбриель сжал его левое запястье, замкнув круг.
Долго ли они стояли вот так, обнявшись впятером, Клэй не знал, но впоследствии решил, что очень долго, если вспомнить, что на них стремительно надвигалась Жуткая орда. Товарищи молчали, потому что за тридцать пять лет уже сказали друг другу все, что хотели. Наконец Клэй, не вытерпев, откашлялся и произнес:
– Люблю я вас, ребята.
Голос у него предательски дрогнул и сорвался, как у двенадцатилетнего мальчишки.
Муг прерывисто всхлипнул, не стесняясь подкативших слез:
– И я вас всех люблю.
– И я тоже, – хрипло выдохнул Матрик.
– Я люблю вас. – Гэбриель пристально взглянул каждому в глаза. – Всех до одного.
Ганелон молчал. Все уставились на него. Он закатил глаза и картинно вздохнул:
– Ну ладно. Вас я убью только в самом крайнем случае.
Улыбка, на миг скользнув по лицу Гэбриеля, исчезла, как месяц за хмурыми тучами.
– За Розу, – сказал Гэб.
– За Розу, – хором повторили все.
Под высоким небом громко и протяжно зазвучали боевые рога.
Начиналась битва за Кастию.

Поэты описывают баталии цветистыми фразами, повествуют о героических поединках, стремительных атаках и благородном самопожертвовании. На самом деле для непосредственных участников сражения поле боя выглядит совершенно иначе.
«Полный бардак. Хорошо хоть ясно, где враги», – подумал Клэй, отбивая щитом копье разъяренного кентавра как раз в тот миг, когда Гэбриель подрубил монстру передние ноги. Кентавр с воем ткнулся мордой в землю, что было бы забавно, если бы за ним не следовали еще примерно две сотни его собратьев.
Ни Листопад, ни его виверна пока не появлялись, но было очевидно, что орда сражается под чьим-то чутким руководством. Табун кентавров и верховые варги поскакали на север, намереваясь атаковать грандуальских наемников с фланга.
Гэбриель, условно командовавший своим разномастным воинством, отправил навстречу кентаврам «Стальных сестер» и всех остальных конников с приказом окружить вражеский отряд. «Саге» и паре сотен пеших наемников поручили обеспечить боевую поддержку кавалерии. Атака табуна кентавров – устрашающее зрелище, но в бою один на один с ними легко справиться. Обычно, убив коня, приходится иметь дело с всадником, а вот кентавр – другое дело; если его обезножить, то совсем нетрудно прикончить.
Пока «Сага» и остальные воины отвлекали на себя противника, «Стальные сестры» и конница наемников атаковали вражеский отряд с тыла. Вскоре кентавры были истреблены либо обратились в бегство, а варги, подгоняемые жаждой крови, бросались без разбору и на чужих, и на своих.
«Неплохой зачин», – подумал Клэй, понимая, что время для замысловатых маневров миновало. Орда монстров и войско наемников схлестнулись в яростной схватке. Шум битвы оглушил Клэя, будто вопли сотен тысяч людей, тонущих в безбрежном океане.
– Сюда! – крикнул Гэб, проскользнул мимо дерущихся и повел «Сагу» в гущу сражения.
Клэй держался как можно ближе к нему. Левая рука еще не полностью зажила и по-прежнему была на перевязи, так что ему оставалось лишь следовать за Гэбриелем и прикрывать его с тыла. Матрик, как уличный сорванец, шнырял среди врагов, пропарывая их кинжалами, будто кошельки на рыночной площади. Ганелон прорубал себе дорогу Сирингой, а Муг, крест-накрест обвесившийся четырьмя патронташами, забрасывал противника флаконами со взрывчаткой.
«О боги, лишь бы его ничем не задело, – подумал Клэй. – Того и гляди разлетится фейерверками, а заодно и мы с ним».
Выступая перед наемниками в Каладаре, Гэбриель сказал им чистую правду: Жуткая орда и впрямь была ожившим кошмаром. Она состояла из наигнуснейших, наимерзейших и отвратительнейших тварей на свете. Здесь были гоблины и скальные халки, дикие орки, тысячи визгливо тявкающих кобольдов, освобожденные от рун големы с горящими зелеными глазами, конеглавые ишилы и рогатые заплесневелые мурлоги, скорпионы величиной с лошадь, долговязые красноглазые тролли, скелеты в проржавленных доспехах и, к великому огорчению Клэя, множество гигантских пауков.
Фирболги, в вонючих набедренных повязках, размахивали шипастыми дубинками, а колдуны огров метали молнии из костяных посохов. Среди чудовищ бродили огромные раскидистые древеи; спригганы, прячась в густых древейских кронах, забрасывали наемников дождем крохотных зазубренных стрел. Подземные черви заглатывали людей целиком, а драконы исторгали из пастей струи огня и клубы ядовитого дыма или замораживали все вокруг своим дыханием.
Повсюду кишели черные чешуйчатые людоящеры, вооруженные кривыми резаками, мертвенно-бледные стрекочущие гримлоки в закрытых железных шлемах с крошечными дырочками для глаз, непривычных к дневному свету; лютоволки, кровавые вепри и рыцари смерти верхом на гигантских медведях.
Были здесь и ведьмы с остро заточенными зубами и длинными загнутыми когтями, и злые колдуны, с ног до головы покрытые магическими рунами, вырезанными прямо на теле. Громадные обезьяны с невероятно ярким мехом тигрового окраса легко, как буханку хлеба, переламывали человека пополам.
По полю боя расхаживали два великана, огромные, как горы; каждый их шаг уничтожал десяток воинов. Не обошлось и без циклопов: в сравнении с их уродливыми образинами Дейн выглядел бы красавцем, не хуже Гэбриеля в молодости. Цепами и широкими топорами циклопы сметали все на своем пути.
Клэй заметил рой юрких анкхегов и сообразил, что где-то поблизости должна быть их матка, готовая произвести на свет бесчисленное множество послушных дронов.
Небо заполонили полчища чудовищ: гигантские летучие мыши полосовали наемников острыми когтями, гнилесильфы изрыгали потоки едкой желчи, горгульи камнем падали на голову воинам.
Были здесь и жуткие создания, которых Клэй никогда прежде не встречал. Какая-то тварь, похожая на куст, переползала с места на место, плевалась ядовитой кислотой, хватала наемников длинными гибкими отростками и затаскивала их в пасть, скрытую внутри разверстой пасти.
Впрочем, с этим чудовищем быстро покончил другой монстр: из портала выкатился ковчег, обшитый стальными листами. Грозно взревели усовершенствованные приливные двигатели, и ковчег двинулся к ядовитому ползучему кусту. Сталь не поддавалась кислоте; струя жидкого огня вырвалась из трубы на носу ковчега, а утыканные гвоздями тяжелые колеса стерли полусожженную тварь в порошок. Приободрившись, наемники под прикрытием ковчега перешли в наступление.
Бледнолицые некроманты в обтрепанных развевающихся накидках командовали ходячими мертвецами; в клубах дыма вились демоны и со зловещим хохотом пронзали будущих героев огненными мечами.
Среди демонов особо выделялся один, и не столько своей величиной, хотя он и впрямь был невообразимых размеров. Его длинная плеть мгновенно превращала все живое в лед, а широкий меч длиной с корабельную мачту крошил замороженных воинов в кровавую кашицу. Сам демон походил на ледяной утес, которому придали человеческие очертания и нарядили в тусклый черный доспех. Над провалами глаз выдавались вперед крутые рога с острыми железными навершиями.
Клэй сразу понял, что это Инфернал, хотя до этого видел лишь изображения демона на картинах и гобеленах. Сумрак, друинский барахольщик, рассказывал, что Листопад долгие годы сеял смуту в орде, подбивал на мятеж монстров Крайнии и заключал союзы с самыми погаными исчадиями Жути, но Клэй только сейчас осознал, какое великое воинство собралось под стенами Кастии, – трудно было представить, что в Кромешной Жути еще кто-то остался.
– Эй, пошевеливайтесь! – крикнул Гэб, отбиваясь от стаи урскинов.
Клэй прикрылся щитом от удара копья, а потом саданул Черным Сердцем в лягушачью морду врага. Ганелон стащил урскина с загривка и шмякнул о землю. Лягушечий язык метнулся Матрику в лицо; король покачнулся, как от удара, а Муг, подскочив к урскину, стукнул его волшебной палочкой и заорал:
– Каза!
Человек-лягушка замер от неожиданности, и Матрик тут же пронзил его грудь кинжалами.
– А что это за заклинание? – спросил Клэй.
– Какое заклинание? – переспросил Муг. – А, ты об этом? Это же просто прутик, – усмехнулся он и небрежно отшвырнул палочку.
Еще в Пятипрестолье Матрик сказал, что мир изменился, и сейчас Клэй своими глазами увидел, к чему привели эти изменения. Долгие годы банды добивались легкой славы на аренах, а чудовища тем временем плодились и размножались, проникаясь глубокой ненавистью к людям. «Жуть превратилась в гниющую язву на теле мира, смрадную и смертоносную», – подумал Клэй.
Гэбриель повел товарищей вслед за ковчегом, по полю, усыпанному трупами. Здесь, вблизи от города, следы многомесячной осады были гораздо заметнее: изувеченные тела, насаженные на окровавленные копья, ямы и канавы, до верха заваленные костями. Монстры соорудили нехитрые осадные орудия, неспособные пробить городские стены, укрепленные магическими заклинаниями, но Клэй видел, что корзины для снарядов покрыты запекшейся кровью, и внутренне содрогнулся, представив, что именно метали вместо камней.
Поле сражения раскинулось почти на лигу, и сейчас друзья приближались к его середине, где царил настоящий хаос. Клэй знал, что такие битвы выигрывают – или проигрывают – с флангов, но Гэбриель, по вполне понятным причинам, горел желанием поразить орду в самое сердце.
«Если мы отыщем Листопада и каким-то чудом его убьем, – размышлял Клэй, – то, может быть, весь этот кошмар закончится».
Вынужденный орудовать только щитом, Клэй изо всех сил защищал товарищей. Когда на Матрика спикировала горгулья, Клэй оттолкнул его в сторону и, прикрывшись Черным Сердцем, принял удар на себя. Неуязвимая Ратная Шкура отражала бесчисленные удары мечей и копий, предназначавшиеся Мугу, а выщербленная поверхность щита была утыкана стрелами. Клэй помог Ганелону выкарабкаться из-под груды камней – все, что осталось от развоплотившегося элементаля земли, – и даже успел прикрыть своим телом Рыжего Боба, спасая наемника от цепких клешней анкхега.
Боб что-то пробормотал – наверное, поблагодарил – и снова ринулся в бой, но тут его настигла тяжелая пята великана. Бард Рыжего Боба взвыл и бросился наутек, прижимая к груди арфу, как бесценный фолиант, вынесенный из горящей библиотеки.
Клэй, задрав голову, посмотрел на великана, который пока его не заметил. Впрочем, как известно, чтобы убить человека, великанам приглядываться не обязательно. Великан брел по полю боя, как ребенок по лужайке, бездумно сея смерть и разрушения.
«Ну, не так уж и бездумно, – решил Клэй, когда великан снова топнул, сотрясая землю, и раздавил в лепешку братьев Бездельников, всех пятерых одновременно. – Что же делать?»
Убить великана можно, но сложно: требуется время, точный расчет, подходящее оружие, а самое главное – невероятное везение. Иначе…
Внезапно шея великана ощетинилась десятком трепещущих арбалетных стрел. Монстр был ошарашен не меньше Клэя, но, когда в шее задрожал еще десяток стрел, а кровь брызнула фонтаном, великан закатил невидящие глаза и рухнул на колени.
Клэй уставился на летучий корабль, нависший над полем боя. Даже на большом расстоянии на черном борту можно было разобрать белые буквы.
В Кастию прибыла Живокость.

Глава 51
Осенний сын

Как давным-давно понял Клэй, человеческий разум воспринимает кровопролитие до определенного предела, а потом перестает замечать. И хотя человек сохраняет способность видеть и слышать, он обращает не больше внимания на происходящее, чем на проливной дождь за окном, потому что в сознание, переполненное видом жутких злодеяний, уже ничего не вмещается, – так, нельзя долить ни капли в чашу, до краев наполненную водой или вином. Или кровью.
На поле боя повсюду, куда ни глянь, царил сущий ад. Вот Злодей Ташино отразил мечом разряд молнии и тем же взмахом отсек пославшую ее руку колдуна. «Погубители» рубили ствол кренящегося древея, а с его узловатых ветвей слетали крошечные лучники-спригганы. Нил не такой уж и Млад метнул огненный шар в разверстую пасть гигантского червя, высунувшего голову из-под земли. Червя разорвало в клочья, а поскольку бóльшая часть туши находилась под землей, взрывом разметало не только комья грунта, но и стаю кобольдов, оказавшуюся поблизости. Деккарт Клируотер, прорвавшись сквозь сотню живых мертвецов, проломил череп повелевавшему ими могильщику. В глазах нежити погас голубоватый призрачный огонь, и мертвое воинство рассыпалось прахом.
Увы, далеко не всем улыбалась удача. Кровавый вепрь затоптал Неистовую Мэй Драммонд, а отряд гримлоков в стальных шлемах набросился на «Мечтателей». Слепого Тигра пронзила стрела, которой он, конечно же, не увидел. Циклоп, нагнувшись, ухватил окованный железом ковчег и опрокинул его. Тяжелая повозка завертелась, как перевернутый на спину жук; из нее вырывались клубы дыма и языки пламени.
Клэй то и дело озирался, но не мог ни отыскать Листопада в сумятице битвы, ни углядеть его виверну в небесах, где кружило множество жутких тварей.
Над полем боя парила «Темная звезда», из приливных двигателей вырывались облака пара. Гнилесильфы и летучие мыши испуганно разлетались или, сталкиваясь с заряженными парусами, сгорали дотла. Бочки смолы, уничтожившие «Срамной престол», теперь летели на Жуткую орду; взрывы протянулись вереницей, один за другим, уничтожая сотни чудовищ за раз.
Дива и ее приспешники в алых рясах соскользнули по веревкам, спущенным с бортов. Приспешников было гораздо больше, чем помнилось Клэю. Он очень надеялся, что на корабле больше никого не осталось, потому что теперь было очевидно, куда направляется «Темная звезда».
Тяжелый фрегат с грудой смоляных бочек на носу врезался прямо в физиономию второго великана. В небе как будто вспыхнуло еще одно солнце, а за вспышкой последовал взрыв, от которого у Клэя зашатались зубы.
На землю посыпались горящие обломки корабля, и все на поле боя на миг оцепенели. Великан качнулся вперед, наемники перед ним бросились врассыпную, а он внезапно откинулся назад, и лавина мяса и костей погребла под собой полчища нечисти. Землю основательно тряхнуло, чудовища повалились в разные стороны, будто плошки со стола, сметенные рукой божества.
Клэя тоже сбило с ног. Он лежал, переводя дух, и глядел, как светлеет небо, лишенное грозной тени двух великанов. Тут на него слетело блестящее черное перо. Он перевернулся, подтянул колени и вскочил, готовясь (хотя и совершенно неготовый) к возмездию Живокости.
Ее приспешники в развевающихся алых рясах спрыгнули прямо в стаю диких орков и тут же сцепились с ними, расчищая место для приземления своей госпожи.
Дива, раскинув крылья, опустилась на землю; когти железных сапог гвоздями впились в грунт. Тускло блеснула коса, белесая, как зимнее небо, и новая рука Клэя засвербела. Судя по всему, арбалетная стрела Баррета не нанесла диве особого вреда. Сложив крылья, Живокость метнулась к Ганелону.
– Ну ты и копуша, – сказал южанин.
– Да пошел ты, – ответила она, стукнув по земле концом рукояти, как завоеватель, покоривший язычников.
Поцелуй был внезапным, как молния, и яростным, как шторм. Железные когти сжались на горле Ганелона. Рукой в латной перчатке он схватил диву за волосы. Она прокусила ему губу.
Наконец они разомкнули объятья.
– Ох, ради милостивой Весенней девы! – вздохнул Гэбриель. – Оказывается, не только я обожаю играть на публику. Вы как, закончили или…
– Пока закончили, – заявила Живокость, глядя на Ганелона, будто палач, ненадолго отложивший орудия пытки.
– Пока закончили, – кивнул Ганелон, растянув окровавленные губы в улыбке.
Гэбриель вскинул меч:
– Вот и славно. А теперь надо отыскать…
Клэй догадывался, чье имя хотел произнести Гэбриель, но Листопад нашел их первым.
Виверна ударилась о землю, как якорь, брошенный на мелководье. Захлопали черные крылья, ошметки тел разлетелись во все стороны. Когти и шипы пронзали наемников, будто соломенные чучела. Шипастый хвост проткнул грудь одному из монахов в алой рясе, поднял его в воздух. Бедняга жутко завопил, давясь струей ядовитой пены. Ашатана небрежным взмахом стряхнула его с хвоста, ткнула мордой в следующего монаха и впилась в него, разворотив тело от горла до живота и выедая дымящиеся внутренности.
Остальные монахи, повинуясь колдовскому очарованию дивы, встали живым заслоном между виверной и своей госпожой. Площадка, расчищенная для Живокости, по-прежнему пустовала – грандуальские наемники благоразумно нашли себе других противников, благо их было хоть отбавляй, а подданные Листопада сторонились и огромной черной виверны, и ее наездника.
Листопад. Осенний сын.
Герцог Крайнийский сменил обтрепанный багровый плащ на серебристо-зеленый чешуйчатый доспех. Левую руку закрывали багряные металлические пластины, соединенные с оплечьем, а на голове красовался шлем, такой же серебристо-зеленый, как доспех, с раструбами, прикрывавшими прижатые уши. От лба к затылку гребнем спускалась полоса длинных ало-оранжевых листьев.
Если честно, то шлем с виду был ничего так, вполне подходящий для какого-нибудь лесного царя. Ну, Клэй видывал и похуже.
– Гэбриель, – окликнул Листопад со спины виверны и указал на поле боя, – это все твоих рук дело?
Гэбриель помотал головой:
– Не я первым начал войну. Не я устроил осаду Кастии. Не я грозился уничтожить Престолы, если они посмеют вмешаться в происходящее. Это все ты, Листопад. Или ты предпочитаешь, чтобы тебя называли Отступником?
Друин утратил заносчивость быстрее, чем обнищавший аристократ, к которому явились ростовщики. Он раскрыл было рот, но тут его разномастные глаза углядели косу, наподобие флага воткнутую в пропитанную кровью землю. Под маской напускной невозмутимости на лице друина заметались самые противоречивые чувства, как акулы на мелководье.
– Ашатана, – повелительно произнес Листопад, и виверна, присев, наклонила голову.
Друин соскользнул на землю, нырнул под кожистое крыло и вытащил из ножен за спиной первый меч. Клэй уже видел этот клинок в Линдмуре; Сумрак говорил, что он зовется Скверна. По черной обсидиановой поверхности струились светящиеся, будто расплавленные, изломы, а воздух над ними дрожал от жара. Виверна пронзительно взревела, запахло застарелой кровью, и по телу Клэя прошла судорога какого-то животного, первобытного страха.
Монахи рванулись к Листопаду, а Живокость взглянула в небо, и Клэй сообразил, что вот-вот случится неладное.
Из серых туч к земле неслась стая черных виверн, извивающаяся воронка вихря из крыльев, когтей, клацающих челюстей и хриплого визга. Дива отскочила в сторону, а одна из жутких тварей грудой камней обрушилась на Ганелона и вцепилась в него острыми когтями. От неожиданности южанин выронил топор и дико взвыл. Живокость, кувыркнувшись, схватила косу и бросилась на помощь Ганелону.
К счастью, многие наемники, заметив происходящее, тоже прибежали на подмогу. Среди них был «Авангард» и сыновья Баррета вместе с остальными «Царями ночи». Арик Слейк, неудачливый игрок в карты, на бегу вонзил свое верное копье Соколиный Ветер прямо в грудь одной из виверн. В битву с выводком жутких тварей ввязались и Брыкливый Джорма, у которого на месте правого глаза багровела кровавая рана, и Мэй Драммонд, изрядно помятая вепрем.
Клэй перевел взгляд на Листопада. Друин всадил Скверну в землю, сияющие разломы угасли, а из-под ног бегущих монахов вырвались фонтаны кипящей лавы, взметнув ввысь кошмарную мешанину камней и тел в алых рясах. Многих взрывом отбросило в лавовые озерца, растекшиеся по земле, или зацепило брызгами расплавленного камня. Клэй тяжело сглотнул, глядя, как бедняги заживо сгорают в огненной купели или безуспешно пытаются содрать с себя пылающие одеяния.
Раскаленный меч остался торчать в земле, а Листопад потянулся к рукояти второго меча, Мадригала. Внезапно какой-то ловкий монах, незаметно подобравшийся к друину, замахнулся кулаком, целя Листопаду в горло. Запела сталь второго клинка, и монаху начисто отсекло вытянутую руку. Он зашатался, а Отступник пинком отправил его в лавовое озеро.
Одна из виверн сбила с ног Матрика. Он покатился по земле, изо всех сил уворачиваясь от чудовищных когтей и от ударов ядовитого хвоста, и при каждом удобном случае пырял кинжалами брюхо твари.
Муг отступал от троицы желтоглазых орков. Клэй было двинулся на помощь, но вовремя заметил, как волшебник выхватил из бездонной сумы знакомый предмет – один из немногих магических амулетов, сделанных самим Мугом. Так называемый Перевитый Посох больше всего походил на то, что получилось бы, если бы два жезла – белый и синий – заперли в темном чулане и предоставили самим себе. Зная, что последует дальше, Клэй невольно проникся жалостью к оркам. Муг покрепче сжал посох, стараясь не выпустить его из рук, выкрикнул какое-то непонятное магическое заклинание – и посох начал колотить всех троих орков одновременно.
Тем временем Живокость взмахнула косой, и виверна, напавшая на Ганелона, лишилась головы. Южанин высвободился из когтей твари – несколько ошарашенный, но не изувеченный – и потянулся за топором.
Прошло всего несколько мгновений с тех пор, как прилетел выводок виверны, а Клэй уже упрекал себя за беспомощность и безделье. От этого важного занятия его отвлек голос Листопада:
– И что еще наговорил вам Сумрак?
Отступник медленно обогнул лужицу лавы, не сводя глаз с Гэбриеля. Откуда ни возьмись к друину подскочил Деккарт Клируотер и занес для удара свой верный молот с двумя рукоятями.
«А вдруг получится…» – затаив дыхание, подумал Клэй, ведь друинов, способных предвидеть ближайшее будущее, иногда можно было застать врасплох. Увы, Листопад с легкостью уклонился от удара и небрежным взмахом клинка разрубил Деккарта напополам.
Гэбриель мог бы внезапно (и наверняка безуспешно) напасть на друина, но Листопад был слишком далеко, а сам Гэб никогда не упускал случая побалагурить перед битвой, дразня и отвлекая противника. Клэй сомневался, что сейчас это сработает, но попробовать не мешало.
– Он рассказал нам о твоей матери, – ответил Гэбриель. – И о мече, который сотворил твой отец, чтобы ее воскресить. И который ты украл.
Клэй невольно взглянул на белые костяные ножны за спиной Листопада.
Меч Тамарат.
– Этим клинком я едва не убил отца, – сказал друин. – Вместо того чтобы отдать свою жизнь в обмен на жизнь той, кого он якобы любил, он позорно сбежал. И встретился с тобой.
За спиной Гэбриеля послышалось какое-то сопение. Клэй посмотрел в ту сторону и увидел, что к ним ковыляет минотавр. Живописцы изображали этих тварей огромными неуклюжими зверюгами, хотя на самом деле они были на голову ниже обычного человека, чем, скорее всего, и объяснялся их вздорный нрав. Вдобавок по причине, непонятной даже наимудрейшим мудрецам типа Муга, они на дух не выносили всех оттенков красного, а неуязвимый доспех Клэя как раз и был багряным.
У этого минотавра был обломан рог, а в брюхе зияла глубокая рана, наверняка смертельная, что, впрочем, нисколько не мешало ему оценивающе разглядывать Клэя. Если не считать щита, оружия у Клэя не было, поэтому ему оставалось одно: не выпуская из виду минотавра, прикрыть Гэбриеля сзади.
– Дело в том, – заявил Листопад, неумолимо приближаясь, – что Веспиан сотворил меч не ради моей матери, а ради себя самого. Ему претило одиночество. Он хотел…
– Заткнись! – дерзко бросил Гэбриель, выставив вперед левую ногу и чуть повернув правую; побелевшие пальцы крепче сжали рукоять Веленкора.
Отступник замер в нескольких шагах от Гэба и раздраженно произнес:
– Отцу не нужен был Тамарат. Ему нужен был я. Если бы он отобрал у меня…
– Заткнись! – с улыбкой повторил Гэбриель.
– Он бы меня убил, чтобы ее воскресить, – выкрикнул друин.
– Невелика потеря, – фыркнул Гэбриель, непревзойденный мастер досаждать и выводить из себя.
Напускная невозмутимость друина мгновенно исчезла.
Клэй в очередной раз попытался привыкнуть к мысли, что Зимняя королева на самом деле существовала и воскресла бы, если бы Веспиану удалось убить сына мечом Тамарат.
Внезапно Листопад ринулся вперед. Начался бой, от которого зависел не только исход всего сражения, но и судьба человечества.
Разумеется, именно в этот миг бестолковый минотавр, набычившись, бросился на Клэя.

Глава 52
Случайное везение

Веленкор с шелестом подсек высокую траву, клонившуюся под ветром, взметнулся навстречу поющему мечу друина, и клинки сошлись со звоном разбитого хрусталя. Клэй встал за спиной Гэбриеля, зная, что удары противников проносятся совсем рядом с его, Клэя, плечом. Когда до неминуемого столкновения минотавру осталось всего ничего, Клэй шагнул ему навстречу, подставив Черное Сердце под таким углом, что монстр, с разбегу взрезавшись в щит, отскочил, будто мячик, и кувырком покатился к Листопаду.
Отступник поспешно отпрыгнул, негромко выругался по-друински, и меч отозвался слабым эхом. Минотавр пролетел мимо и шлепнулся рядом с лужей лавы, угодив в нее рукой. Рука тут же обуглилась, от жара загорелась грива, а минотавр дико взвыл от невыносимой боли.
Гэбриель, моргнув, покосился на Клэя:
– Спасибо.
– Стараюсь, – пожал плечами Клэй.
– А знаете, – небрежно начал Листопад, будто все трое вели беседу на залитой солнцем веранде, сидя в креслах-качалках, – отец мне говорил, что мы, друины, можем вернуться в покинутый нами мир, только приняв смерть от Веленкора.
Как помнилось Клэю, что-то подобное рассказывал Сумрак: мол, Веленкор – это тоже ключ. Увы, старый друин не подозревал, что этот ключ открывает врата смерти.
– Вот на тебе и проверим, – сказал Гэбриель.
Над полем боя раскатился резкий, отрывистый смех, и Отступник ответил:
– Вряд ли.
Гэбриель сделал обманное движение книзу, и звенящий клинок Листопада опустился к коленям, а вот от внезапного выпада резко вверх друин уклонился, и Веленкор просвистел на волосок от его щеки. Одновременно с этим Листопад нанес рубящий удар в бок Гэбриеля. Клэй, успевший поставить на пути клинка щит, только ахнул, когда Мадригал начисто срезал край Черного Сердца.
– Сукин сын! – в сердцах выдохнул Клэй и тут же вскрикнул, отброшенный в сторону сильным толчком Гэбриеля.
Меч Отступника со свистом рассек воздух в том месте, где только что была шея Клэя, а сам Клэй Купер благополучно приземлился на задницу.
Неожиданно, без всякой на то причины, его посетила мысль, в целом совершенно бесполезная, но служившая хоть каким-то объяснением того, почему обломок его любимого щита валяется на земле. «Меч свистнул… он прорезал воздух…» Следующая мысль заключала в себе ценное наблюдение: «Гэб только что спас тебе жизнь».
Тем временем Гэбриель отчаянно боролся за свою собственную жизнь. Теперь, когда друина ничто не отвлекало, он ринулся в атаку, пользуясь способностью предвидеть каждое движение противника. Меч Листопада превратился в туманное расплывчатое пятно, издававшее низкое гудение; Гэбриель по наитию отражал удары, и клинки, касаясь друг друга, хрустально звенели.
Клэю, все еще ошеломленно сидящему на земле, трудно было понять, кто одерживает верх в сражении. От стаи виверн почти ничего не осталось. Впрочем, то же самое можно было сказать и об Арике Слейке, голова которого с изумлением взирала на его же тело, лежащее в нескольких шагах от нее. Погибла и Мэй Драммонд (снова) – на этот раз пронзенная шипастым хвостом виверны.
Мелким недостатком Перевитого Посоха была его неутомимость: закончив колотить врагов, он начинал избивать всех подряд, в том числе и владельца, и не останавливался до тех пор, пока заклятие оставалось в силе. Вот и сейчас Муг и его своенравный посох сплелись в смертельной схватке, выясняя, кто кого подчинит.
Матрик умудрился залезть виверне на загривок и пытался всадить кинжал между черных чешуек, но Ашатане было не до него: Живокость полоснула ей косой по морде и взмыла в небо. Виверна с оглушительным ревом устремилась за обидчицей, так что Матрик, оставив бесплодные попытки заколоть чудовище, изо всех сил цеплялся за что мог, лишь бы не слететь.
Клэй заметил Ганелона, лишь когда Сиринга блеснула у самого бока Отступника, однако предвидение и на этот раз спасло друина от неминуемого удара. В последний миг Листопад обернулся и резким движением меча повернул лезвие топора боком, превратив рубящий удар в скользящий тычок.
Однако удар все же попал в цель.
От тычка друин задохнулся и выпустил из рук Мадригал, а сам, отлетев на несколько шагов, каким-то чудом приземлился на обе ноги, сорвал с головы съехавший на глаза шлем и отбросил его в сторону.
Невольно провожая взглядом катящийся шлем, Клэй с изумлением заметил, что проклятый минотавр снова стоит на ногах. Грива чудовища обгорела до последнего волоска, левая рука обуглилась до локтя, но придурок упрямо рвался в бой.
Впрочем, сейчас Клэя гораздо больше тревожило то, что Листопад снял перевязь с ножнами трех мечей, швырнул наземь пустые ножны и обхватил длинными пальцами рукоять третьего меча.
– Горгона рассказала мне, зачем тебе понадобилось в Кастию, – заявил друин Гэбриелю, который торопливо переводил дух. – Если я тебя убью, то обязательно отыщу твою дочь и вдоволь ее помучаю.
– Если, – издевательски повторил Ганелон, сверкнув зелеными глазами.
Листопад замешкался, но видно было, что его смущает не ответ южанина, а необходимость обнажить Тамарат. Руки друина дрожали, белые уши плотно прилегли к голове. Судя по всему, ему вовсе не хотелось извлекать меч из ножен. Клэй сообразил, что Отступник не касался этого меча с тех самых пор, как бросил вызов своему чудовищному родителю.
Однако Ганелон решительно шагнул вперед, и Листопад неохотно явил Тамарат на всеобщее обозрение.
Меч оказался… невидимым.
Точнее, умом Клэй понимал, что клинок черен, как сгусток мрака, как беззвездное ночное небо, но глазами видел лишь пустоту. Веленкор был окном в иной мир, а Тамарат представлял собой осколок небытия.
Клэй отчаянно надеялся, что Ганелон все-таки увидит клинок. Отступник разбежался и, оскалившись, прыгнул на южанина. Занесенный меч черкнул по небу расплывчатой черной полосой. Слева от Ганелона ярко засиял Веленкор – Гэбриель встал рядом с товарищем, заставив Листопада отражать удары с двух сторон.
«А еще лучше с трех», – подумал Клэй и вскочил, намереваясь хоть чем-нибудь помочь друзьям. Он взял щит на изготовку и…
Минотавр врезался в него, как телега, полная камней. У Клэя помутилось в глазах, в ушах стоял звон, болела ушибленная челюсть, а голова… Он точно не помнил, но, судя по всему, головой он тоже приложился.
– Ах ты, сво… – буркнул он, но закончить не успел – минотавр всей тушей навалился на него.
Монстр оказался на удивление тяжелым, даром что был вполовину ниже Клэя, да еще и без руки. Окровавленная слюнявая морда прижалась к лицу Клэя, в нос шибануло паленой шерстью и разваренной капустой.
Кряхтя от усилий, Клэй столкнул минотавра на землю и молотил его щитом до тех пор, пока не замерли судорожно дергающиеся копыта.
Клэй сел, лихорадочно соображая, что происходит.
Гэб с Ганелоном стремительно отражали удары невидимого меча Осеннего сына. Муг и его неукротимый Перевитый Посох крошили в пыль отряд ходячих скелетов. Баррет тяжелым сапогом пробивал орку череп, а Тиамакс шестью руками выворачивал челюсть виверне.
Рана на лице Клэя снова кровоточила, – наверное, разошлись швы. Ободранную левую щеку саднило. Он неуверенно поднялся, представляя, как будет рассказывать Талли о своих подвигах – если выживет, конечно.
«Что, солнышко? Что делал папа, пока дядя Гэб сражался с богом и спасал мир? Ну как раз тогда папа усмирял упрямую бодливую корову».
Он вскинул щит и торопливо заковылял навстречу судьбоносной битве. К немалому удивлению Клэя, она все еще продолжалась, хотя Гэбриель был непревзойденным мастером мечного боя, а Ганелон – воином сильным, свирепым и вообще самым-самым лучшим.
Однако Листопад прожил больше тысячи лет, по большей части – в Жути, скрываясь от отцовского гнева и подчиняя своей воле кошмарных тварей, встреча с которыми на всю жизнь лишила бы сна даже самых дерзких смельчаков. Справиться с Отступником было непросто.
«А вдруг это вообще невозможно…» – размышлял Клэй, и тут у него за спиной послышался натужный рев.
Клэй оглянулся: самый упрямый минотавр на свете поднимался на ноги.
– Да ну тебя, – простонал Клэй. – Стой, где стоишь, а? Или полежи…
Он невольно шагнул к минотавру. Зверь набычился, вытаращив безумные воспаленные глаза, и снова взревел, на этот раз с неприкрытой угрозой. В другое время и в другом месте Клэй наверняка выставил бы ему кружку пива и предложил ничью, но минотавр, норовисто топнув копытом, замотал обожженной головой. Клэй вздохнул и приготовился дать отпор.
Ему почему-то вспомнилось, как Ганелон расправился с нармерийским гарнизоном в Мезале, как Живокость отомстила своим детским обидчикам, как Листопад объявил войну Кастийской республике, построенной на крови так называемых чудовищ, и как сам он, Клэй Купер, не стал чудовищем лишь потому, что его спасла любовь одной женщины.
«Двух женщин», – мысленно поправил он себя и сказал минотавру:
– Знаешь, а ведь… А, ну ладно. Раз уж ты такой, давай налетай.
Минотавр – безоружный, обожженный, с обугленной рукой и обломанным рогом, – как будто понимая обращенные к нему слова, грозно наклонил голову и взрыл копытом землю.
Потом, когда все было кончено, Клэю пришло в голову, что иногда решающей битвой оказывается совсем не та, которую именуют судьбоносной, и что порой судьбы мира определяет не что иное, как случайное везение.
Клэй присел, прикрывшись щитом. Минотавр с разбегу боднул Черное Сердце, а Клэй, перекатившись на спину, чуть оттолкнул его щитом. Неугомонный монстр отлетел в сторону, по нелепой случайности сбил Листопада с ног и увлек за собой, в озеро раскаленной лавы.
Пронзительный истошный крик друина прозвучал как раз в тот миг, когда Клэй перевернулся на живот, а с неба рухнула туша виверны. Земля содрогнулась, будто под ударом гигантской кувалды; клубы пепла и пыли застили небосвод. Клэй встал и, щурясь, побрел к Гэбу с Ганелоном.
Ганелон, задрав голову, вгляделся в серую пелену и улыбнулся: Живокость на распростертых крыльях спускалась с небес, одной рукой сжимая окровавленную косу, а другой держа за шиворот встрепанного, позеленевшего Матрика.
Муг подбежал к приятелям. Перевитый Посох успокоился, и волшебник, сунув его в бездонную суму, обрадованно спросил Матрика:
– А здорово было, да?
Матрик криво улыбнулся с мучительным видом человека, отчаянно сдерживающего рвотные позывы.
Гэбриель отошел к лавовому озеру, а Ганелон сказал диве:
– Молодец!
– Ты тоже, – ответила Живокость, оглядывая горы трупов.
Клэй поправил повязку на сломанной руке:
– А Листопад…
– Был, да сплыл.
«Ага, весь вышел», – подумал Клэй, смутно подозревая, что друин уж как-то слишком легко расстался с жизнью.
Он подошел к Гэбриелю, который стоял у бурлящего озера лавы, и, разумеется, увидел только один труп – самого норовистого, самого сумасбродного и, как и положено быку, самого упрямого минотавра на свете.
Муг, осторожно ощупывая подбитый глаз, произнес, ни к кому особо не обращаясь:
– Он вам, случайно, не объяснил, кто такие кафайили? Помните, он у горгоны про них рассказывал? Вот бы узнать…
– Ну, он далеко не уйдет, – решительно сказал Гэбриель. – Давайте пока разберемся с осадой.
– С ней уже разобрались, – произнес Ганелон, указывая топором куда-то поверх плеча Гэба.
Клэй поглядел вдаль, где за полчищами орды виднелась осажденная Кастия. Городские ворота медленно растворились, над крепостными стенами зависли два летучих корабля, будто грузные шмели над увядшим цветком.
С осадой было покончено. К защитникам обреченного города пришло долгожданное освобождение.

Глава 53
В последний раз

Это Роза. Больше некому.
Гэбриель всматривался в далекую Кастию. Из распахнутых ворот высыпали наемники – некогда могучее воинство, разгромленное ордой. На помощь Кастии отправились четыре тысячи бойцов, а теперь их осталось меньше половины. Измотанные многомесячной осадой, они все же бросились за ворота как безумцы. Или как герои.
Клэй точно знал, кто ведет их в бой. И у Гэбриеля не было никаких сомнений. Он прерывисто вздохнул и собрался было что-то сказать, но Живокость его опередила:
– Ступай к ней. Мы с тобой.
Гэбриель непроизвольно сжал зубы, выпятил челюсть и раздул ноздри. В усталых покрасневших глазах вспыхнула любовь, отцовская гордость и бесконечная признательность друзьям.
– Знаю, – кивнул он. – Спасибо.
Он обернулся к городу:
– Со мной так со мной. В последний раз.

Отступник исчез, его виверну убили, и Жуткая орда осталась без вожака.
Первыми дрогнули циклопы. Лейла Прелестница пронзила одному глаз метко брошенной пикой. Наемники из «Грозы великанов» накинулись на другого, облепив его, как муравьи огрызок яблока. Третий циклоп разодрал железную обшивку ковчега, поймал возчика и проглотил его целиком. Через миг в циклоповом брюхе что-то взорвалось, и монстра разнесло на куски, как огромную тыкву.
Гэб с Ганелоном метнулись под ноги последнему циклопу. Веленкор подсек одну лодыжку, Сиринга – другую. Циклоп рухнул наземь, вопя от бессильной ярости, а подоспевший Муг швырнул алхимическую гранату в раскрытую пасть чудовища и укоризненно прикрикнул:
– Ай-ай-ай!
В голове у циклопа громко бумкнуло, а из вышибленного глаза хлынула кровь.
Гэбриель неутомимо пробивался вперед, следом шли его товарищи по «Саге», а потом к ним присоединились и наемники помоложе – правда, теперь их было меньше. «Кортни и Искорки» расчищали путь слева, Джайна и ее соратницы – справа. В гуще битвы мелькали «Всадники бури», Бен Сталактий орудовал двумя окровавленными топорами, Неистовая Мэй Драммонд – ее гибель Клэй видел уже дважды – одной рукой зажимала пропоротый живот, а другой размахивала шипастым цепом.
Путь им преградила какая-то тварь, похожая на чучело с горящими угольями глаз. Откуда ни возьмись выскочил Баррет и молотом расплющил чудовище в солому. Сыновья Баррета, перемазанные кровью, сражались рядом с отцом. Тиамакс устало помахал сразу несколькими руками, а Подсвинок безуспешно пытался улыбнуться. Клэй заметил, что глаза у парня полны слез.
Когда «Авангард» и «Цари ночи» подошли поближе, Клэй окинул взглядом знакомые лица и спросил:
– Аша?
– Сгинула.
«Сгинула».
Клэй запнулся о слово.
– Баррет, я…
– Не надо, Пузочес, – сказал Баррет и умолк.
Клэй не стал допытываться.
С неба снова посыпалась всякая нечисть. Гарпии комками перьев пикировали к земле, чумные ястребы с клекотом падали с высоты. На поле боя рухнул летучий корабль, раздавив сотни тварей.
Защитники Кастии нападали на орду с тыла. Клэй внезапно вспомнил, как однажды холодным осенним утром – в прошлой, давно позабытой жизни – отец привел его в рощу и начал обучать премудростям лесоповала: прежде чем рубить дерево, надо высечь клин на противоположной стороне ствола, тогда его легче свалить. Вот и теперь, если повезет, Роза и ее бойцы станут таким же клином для вражьего воинства, а всем остальным останется лишь рубить, рубить и рубить…
По полю боя шествовал Инфернал, окутанный зимней стужей. Монстры и чудовища, подстегнутые присутствием огромного демона, с новой силой рвались в бой. Клэй решил, что Листопад наверняка укрылся под защитой Инфернала и набирается сил, чтобы поднять дрогнувший боевой дух Жуткой орды.
Гэбриель либо подумал о том же, либо просто прокладывал самый прямой путь к Розе, потому что решительно двинулся на демона. Цепочка наемников вилась среди невообразимых кошмаров, будто яркая нить по бурому ковру.
«Цари ночи» отстали, вступив в схватку с громадными пауками. «Кортни и Искорки» сцепились с медведем, огромным, как нармерийский слон. В горло Бена Сталактия вонзилась пика кентавра, а на «Всадников бури» напали гоблины.
Слева выскочила свора кобольдов, тявкая и визжа, будто тысячи мелких шавок. Джайна ткнула Клэя луком:
– Не останавливайся, Пузочес. Мы сами управимся.
В кобольдов уже летели стрелы. Клэй, направившись следом за Гэбриелем, заметил Баррета: старый наемник и двое его оставшихся товарищей по банде сцепились с рычащим курносым варгом.
Клэю почудилось, что среди чудовищ мелькнули зеленоватые доспехи Листопада; он присмотрелся, но так и не увидел друина.
– Роза! – выкрикнул Гэбриель.
Дочь не слышала его за шумом битвы. Защитники Кастии отбивались от стаи визжащих белых бесов, похожих на расков со Стылого тракта, только помельче.
Розу было ни с кем ни спутать, она выделялась среди других наемников не только гривой волос, выкрашенных в кроваво-красный цвет, но и тем, что дралась не хуже каскарской берсерки, заставшей любимого мужа в постели своей сестры. В руках Розы сверкали скимитары, а сама она вертелась волчком, рассекая всех и вся подряд.
Впрочем, не всех. Поначалу Клэй не поверил своим глазам: бок о бок с Розой сражался друин, сухощавый и гибкий, с волосами цвета морской воды на мелководье, зачесанными со лба за серебристые уши. Он был выше и крепче Листопада и виртуозно владел длинным двуручным мечом, двигаясь четко и отточенно, с какой-то странной сдержанностью, будто поле боя – четверичная доска с фигурами противника и все ходы заранее просчитаны.
Роза и друин – наверное, он и есть Вольное Облако, сообразил Клэй, – казались неуязвимыми. Бесы нахлынули на них, как волна прибоя на скалистый утес, и почти мгновенно отступили.
Жуткие твари, ища спасения, метнулись к Инферналу, и демон обратил свой черный льдистый взор на защитников Кастии и их вожаков.
Гэбриель грязно выругался.
– Делов-то, – сказала Живокость и взмыла в небо вихрем черных перьев.
Ганелон озабоченно свел брови.
Клэй посмотрел на него и уверенно сказал:
– Она справится.
– Знаю, – хмуро ответил Ганелон.
Гэбриель спешил к дочери. Клэй шел справа от него, Ганелон – слева. К ним присоединился Муг, а Матрик прикрывал тыл. Впятером они продирались сквозь бурю клыков и когтей. Вокруг жужжали стрелы, как мошкара на болоте. Злобные твари ревели, визжали и рычали, плевали в лицо, толкали, пинали и колотили, но Клэй сосредоточился лишь на одном: он прикрывал Гэбриеля, который безоглядно рвался вперед.
Муг размахивал волшебными палочками: из них то и дело вырывались зигзаги лиловых молний, сполохами разлетались по полю сражения и безошибочно находили цель. Матрик, как барабанщик на параде, орудовал кинжалами с такой скоростью, что его жертвы догадывались о своей смерти лишь после того, как их неведомые боги предлагали им чашку чая. Ганелон убивал не задумываясь, ловко и споро, так что ему позавидовал бы даже Гэбриель, ведь там, где проходил Гэб, оставались раненые, а за Ганелоном тянулась широкая полоса кровавых ошметков.
Как ни странно, у Клэя больше не ныла поясница, не болели ни треснувшие ребра, ни сломанная рука, даже располосованное лицо не свербило. Безусловно, он устал, каждый вздох давался с трудом, а сердце стучало, как кузнец, опаздывающий к ужину. И все же Клэй чувствовал себя прекрасно. А если принять во внимание происходящее, так и вовсе великолепно.
Больше всего поражало полное отсутствие страха. Еще утром Клэй тревожился: а вдруг замысел Муга не сработает, а вдруг дракон их убьет, а вдруг, пройдя через Врата в Каладар, Гэб никого не убедит? Необъятная мощь Жуткой орды пугала больше всего на свете – ну почти. Страшнее чудовищ было только выражение лица Джинни, когда она ударилась головой о дверцу кухонного шкафчика, которую Клэй забыл закрыть.
А сейчас Клэй был совершенно уверен, что все вокруг, даже самое кошмарное, происходит именно так, как надо. Он был среди друзей, плечом к плечу с четырьмя верными товарищами, самыми лучшими людьми на свете.
Конечно же, по отдельности все они были очень разными, не без изъянов и противоречий, но, собравшись воедино, действовали дружно и слаженно – так разноголосые обрывочные ноты сливаются в стройную гармонию. Образовав банду, ее участники создали нечто большее, неощутимое, но совершенное.
Нет, Клэю было совсем не страшно. Наоборот, он шел, улыбаясь, наслаждался музыкой битвы и с горькой отрадой сознавал, что она приближается к концу.

Живокость по широкой дуге облетела Инфернала, уворачиваясь от плети, рассыпавшей вихри снежинок, потом нырнула под тяжелый широкий меч и взмахнула косой, но костяное лезвие отскочило от заиндевевшего доспеха демона, высекая льдистые искры.
Приспешники и подручные Инфернала ринулись в атаку. Бесы гурьбой налетели на Муга и погребли его под собой. Матрик, выкрикивая имя товарища, забрел в самую гущу мерзких бледных тварей, будто хозяин, вызволяющий из бурной реки любимого пса.
Клэй прикрыл собой Гэбриеля, расставил ноги пошире и выдвинул вперед щит, сдерживая напор бесов. Они были мелкие, ростом не выше ребенка, чахлые и узкомордые, с крутыми, загнутыми назад рогами надо лбом. Острые зубы и когти служили им оружием. Бесенята побаивались Клэя и его товарищей, но, если удавалось подобраться ближе, царапались и кусались как безумные.
Клэй, прикрываясь щитом, следил за Живокостью. Она снова бросилась на Инфернала. Демон разинул пасть, огромную, как врата в преисподнюю Морозной Матери, и дунул что есть силы. Порыв студеного ветра отшвырнул диву назад. Она беспомощно захлопала крыльями, стараясь удержаться в воздухе; доспех и перья заиндевели, покрываясь коркой льда. Наконец ей удалось стряхнуть мелкие льдинки и…
Тут ее настиг удар плети.
Живокость, не успев даже вскрикнуть, превратилась в ледышку и упала на землю, как сосулька с крыши.
Клэй встревоженно поглядел на Ганелона.
Южанин молчал, лишь крепче сжал челюсти.
– Ступай к ней, – сказал Гэб.
Ганелон недоверчиво покосился на него:
– Но ты же не сможешь…
– Смогу, – ухмыльнулся Гэбриель. – Еще как смогу.
Ганелон хотел было возразить, но передумал, кивнул и начал прорубать дорогу к диве.
Инфернал приближался к защитникам Кастии, хлестал плетью, превращая людей в лед.
– Роза! – заорал Гэбриель.
– Папа?!
– Роза!!! – Гэб, оттолкнув Клэя, выскочил из-за щита.
Бесы едва не сбили его с ног, и ему пришлось занять прежнее место.
Клэй попытался растолкать бесенят, но их было слишком много, продвинуться вперед не удавалось ни на шаг.
– Папа! – отчаянно выкрикнула Роза, а в ушах Клэя еле слышным эхом прозвучал еще один голос.
Талли.
Он вспомнил, как дочь сонно пробормотала: «Ты пошел бы меня спасать, а, пап?»
«Ты пошел бы меня спасать…»
Побелевшими пальцами он сжал ремни Черного Сердца, стиснул зубы, сдерживая яростный крик, но крик перешел в рев и вырвался на свободу. Клэй пристроил руку на перевязи в углубление щита и, будто вол, впряженный в колесницу луны, упрямо двинулся на бесов.
«Ради тебя я на все готов… Меня ничто на свете не остановит», – пообещал тогда Клэй, разглядывая отсветы созвездий на щеках дочери.
Из чистого упрямства ему удалось сделать шаг, потом второй… а потом он с диким воплем ринулся вперед, и под напором Черного Сердца бесы расступились, как волны перед носом корабля. Еще рывок – и Клэй вылетел на открытое пространство. Перед ним темной громадой высился Инфернал.
Демон дохнул лютой вьюгой, и Клэй зажмурился, боясь, что мороз превратит глаза в ледышки. Колючий снег хлестал по лицу, иней серебрил бороду, брови и ресницы. От холода дрожало все тело. Обледеневший щит тяжелым грузом повис на руке, тянул Клэя к земле. Плеть Инфернала взметнулась к серым тучам и…
Гэбриель оттолкнул Клэя в сторону.
Клэй растянулся во весь рост. Плеть просвистела над самой головой, а Гэбриель стремительно обрубил ее и обернулся к другу:
– Ты как?
– Н-н-ни-ничего, – стуча зубами, выдавил Клэй.
Инфернал распрямился, похрустывая, будто льдины на замерзшем озере под весом громадного чудовища. Темные выстуженные колодцы глаз уставились на лидера «Саги». Гэбриель неторопливо направился к демону, прочертив Веленкором борозду в земле.
Меч Инфернала рубанул с такой быстротой, что Клэй не успел его разглядеть, но Гэбриель оказался проворнее и непринужденно, будто пробираясь сквозь толпу в таверне, уклонился от смертельного удара. Демон довольно осклабился; между раскрошенными могильными плитами зубов взвихрился снег.
Гэбриель перешел на бег, и ухмылка исчезла.
В утробном рыке Инфернала слышались отзвуки далеких лавин. Он недоуменно отступил на шаг и перехватил меч так, чтобы Гэбриелю было не увернуться от удара расширенным концом клинка.
Гэбриель прыгнул. Прыжок был не самым искусным, но если бы Гэб рассчитал неверно, то Инфернал перерубил бы его напополам. Расширенный книзу меч воткнулся в землю. Пока демон пытался его высвободить, Гэбриель, упав на четвереньки, скользнул по широкой плоскости обледенелого клинка, вскочил и помчался вверх, к рукояти. Наконец Инфернал с усилием выдернул меч, а Гэбриель снова прыгнул, и движение меча подбросило его еще выше.
Следующий миг тянулся со скоростью ледника, сползающего с горы. Гэбриель завис в воздухе, обеими руками сжав рукоять Веленкора, занесенного над головой и сияющего закатными отсветами чужого солнца.
Веленкор с размаху пронзил корку льда на горле Инфернала и глубоко вонзился в шею демона. Из раны хлынули снежинки и ледяная крупка, как буря, ворвавшаяся в распахнутую дверь. Инфернал пошатнулся, закачался и рухнул, как скала.
Едва коснувшись земли, Гэбриель побежал, оставив Веленкор в горле Инфернала: в мече сейчас не было нужды.
Роза бросилась ему навстречу, и мир словно замер. Двигались лишь отец и дочь, будто пловцы в зеркалах двух океанов, и каждый вздох неумолимо притягивал их друг к другу.
Роза, шатаясь от усталости, качнулась вперед. Гэбриель, упав на колени в грязь, подхватил ее на вытянутые руки.
Отец с дочерью замерли, слившись в безмолвном объятьи, а мир вокруг них все кружил и кружил.

* * *

Клэй отыскал Листопада на усеянной трупами полосе между воинством Гэбриеля и защитниками Кастии. Бок друина покрывали жуткие ожоги, доспех вплавился в обугленную плоть. Щека была разрублена до кости, а глаза – один золотой, а другой черный, пересеченный шрамом, – невидяще уставились в облачное небо.
После смерти Инфернала орда в страхе разбежалась, не разбирая дороги, и обезумевшие полчища чудовищ затоптали Листопада. Клэй невольно проникся сочувствием к друину и подумал, что такой страшной смерти не пожелаешь и врагу. На совете в Линдмуре друин сказал, что прошлое определяет сущность каждого из нас… А Листопада прошлое надломило и искорежило.
Отступник лежал, прикрыв телом клинок, и Клэй решил, что меч лучше забрать, чтобы не попал в дурные руки. Он повесил щит на плечо и опустился на колени, осторожно повернув труп на бок…
«Не может быть…»
У Клэя захолонуло сердце.
«Нет, только не это…»
Во рту пересохло. В ушах гулко забили барабаны. Руки затряслись мелкой дрожью.
Клэй, коснувшись окровавленной рукояти меча Тамарат, еле слышно прошептал:
– Ох, Листопад, что ты наделал…
И высвободил клинок небытия из ножен друинского сердца.

Эпилог
Дома

Предлагаем вашему вниманию отрывок из книги «Все те же песни», написанной Китагрой Неубиенным, бардом при дворе его сиятельного величества Матрика Первого, императора Кастии.

…Тем, кто жаждет узнать, как впоследствии сложилась жизнь участников битвы при Кастии, я советую либо посетить библиотеку, либо заглянуть в ближайшую таверну. В библиотеке вам предоставят относительно достоверные сведения, зато в таверне вы услышите гораздо больше интересных историй. 
Итак, если вас не отпугивает чтение, то я особо рекомендую ознакомиться с книгой «Рожденные в огне: путь „Стражи“», а также с монументальным трудом «Я, Джайна», где рассказывается о жизненном пути бывшей разбойницы, а ныне – прославленной наемницы, в частности, после того, как она рассталась с «Шелковыми Стрелами» и начала сольную карьеру. Битва при Кастии подробно описана в монографии «Звук, издаваемый орлом», а том с непритязательным названием «Кастия», вышедший из-под пера Сида, сына Баррета, считается самым полным и точным изложением всех событий того знаменательного дня. 
В кровопролитном сражении с Жуткой ордой чудесным образом не пострадал ни один из участников «Саги». На пути в Кастию они перенесли много тяжких испытаний, а вот в решающем бою отделались лишь синяками да шишками. Следует отметить, что это сражение стало последним совместным выступлением «Саги». 
Матрик Черепобой, оставшись в Кастии, возглавил работы по восстановлению города. Когда пришло время избирать новое правительство (все государственные мужи погибли от морового поветрия), кастийцы решили, что давно пора объявить страну не республикой, а империей, и Матрика единогласно избрали императором. Он зарекся пить, мирно развелся с женой, агрийской королевой Лилит, и пригласил своих детей погостить в Кастии. Никто, кроме Лилит, не удивился, когда дети выразили желание остаться с отцом, а не с матерью. 
Всем вам известна дальнейшая судьба Аркандия Муга, величайшего ученого современности, а пожалуй, и всех времен. После освобождения Кастии Муг навестил знахаря Таяно и несколько месяцев изучал его искусство, а потом, заново отстроив свою башню на восточной окраине Контова, создал микстуру для лечения и профилактики черногнили. 
По моему скромному мнению, следующим поступком Аркандий Муг явил подлинное величие духа, свойственное лишь немногим прославленным историческим личностям (и Клэю Куперу). 
Аркандий Муг передал рецепт микстуры человечеству. Безвозмездно. 
Муг так и не вступил в новый брак, хотя, насколько мне известно, кое с кем поддерживал романтические отношения, однако же сердце его остается верным покойному мужу, в честь которого он назвал свое чудодейственное целебное средство – «Магическая микстура феерического Фредди». 
Расставшись с товарищами, Ганелон отправился в Грандуаль. Очевидно, долгое путешествие в одиночестве натолкнуло его на мысль, что в этом мире ему больше нечего делать, потому что он добрался до восточной опушки Жути и отправился в ту самую тюрьму, где до этого провел в каменной оболочке больше десяти лет. Надсмотрщики попытались не пустить его в подземелье, но остановить не смогли – те, кто служит в Каменоломне, немощны и почти слепы. Ганелон отдал им загадочное приказание: «Разбудите меня, когда она придет» – и спустился в логово племенной матки василиска, взгляд которой обращает людей в камень. 
К сожалению, Ганелон так и не узнал, что Живокость родила от него сына. По слухам, мальчик унаследовал отцовский нрав. 
Жизнь Гэбриеля неразрывно связана с жизнью его дочери Розы и ее спутника, друина Вольное Облако. О них сложены бесчисленные поэмы и сказания, поэтому я не стану утомлять вас общеизвестными подробностями. 
Что касается Клэя Купера… Спустя два дня после снятия осады Кастии он шагнул через портал в Каладар, а оттуда пешком отправился домой. Бóльшую часть пути его сопровождали Джайна и Шелковые Стрелы, а также Гэбриель, с которым за несколько месяцев до того он вышел из Ковердейла. 
Увы, мне не довелось присутствовать при расставании верных друзей, но, по словам Джайны, они распрощались на закате. Издалека Джайна видела, как приятели посмеялись какой-то шутке, обронили скупую мужскую слезу и обнялись. Гэбриель притянул к себе голову Клэя и что-то прошептал ему на ухо – скорее всего, искренне признался, что всем счастьем в жизни обязан Клэю, и только Клэю. 
После чего, если верить Джайне, Клэй Купер пожал плечами. 

По пути домой Клэй приметил несколько мест у дороги, где явно не хватало скромного двухэтажного постоялого двора. С конюшней на заднем дворе и, может быть, с кузницей, на случай если вдруг кому понадобится подковать коней или починить нехитрый инструмент. А в таверне будут крепкие круглые столы, удобные и мягкие кожаные кресла, а еще камин, подальше от подмостков, для тех, кто захочет погреться у огня в относительном спокойствии. Естественно, над камином Клэй повесит Черное Сердце, а если кто-то спросит, почему на самом видном месте висит уродливый выщербленный и обугленный кусок дерева, Клэй выйдет из-за барной стойки, сядет в кресло у камина и расскажет какую-нибудь историю, а то и две.
До города он добрался на закате. Перед ним вытянулась тень, такая же согбенная и усталая, как и человек, что брел по утоптанной тропе, которая в Ковердейле считалась трактом.
– Клэй?! – удивленно окликнул знакомый голос. – Клэй Купер?
Из «Королевской головы» нетвердыми шагами вышел Пип, со шлемом под мышкой.
– Меня и похуже обзывали, – сказал Клэй.
– Ха! – Пип попытался хлопнуть по колену и почти попал. – Меня и похуже обзывали… Ну ты даешь! Скажешь тоже. Эй, а ты когда домой вернулся?
«Я еще не вернулся», – подумал Клэй и сказал:
– Только что. Надеюсь, тут все в порядке?
– Лучше не бывает. А ты слыхал про Кастию?
Клэй не сдержал улыбки:
– Ага, слыхал.
– Здорово, правда?! Эх, клянусь Святой Четверицей, жаль, что меня там не было!
Юный Пип за свою короткую жизнь не бывал нигде дальше Контова или там Охфорда. Клэй решил не обращать внимания на его дурацкое заявление и сменил тему:
– А что там с кентавром, который шастал у Тасселевой фермы?
– Ой, да ты не знаешь, что ли? – изумился Пип.
Клэй покачал головой.
– Так твоя же его и убила! – воскликнул Пип.
– Моя… – Клэй осекся, потому что разум, не поспевая за языком, пока не понимал, что именно ему сказали. – Моя… Джинни, что ли?
– Нет, что ты! Джинни так взъярилась, ну чисто Глифа.
Клэй схватил юнца за плечи, встряхнул как следует, может, чуть сильнее, чем требовалось:
– Рассказывай, как было дело. Немедленно.
Пип вздохнул, обдав Клэя пивным перегаром:
– Так вот, этот гад, то бишь кентавр, погнался за Карлом… ну, это старшенький Рика Ярсона… и, значит, загнал его из леса в болото, что рядом с твоим домом. А твоя мелкая увидела и вроде как палку ему под ноги сунула, он и споткнулся. Шею сломал, представляешь?! Прям вот так – хрясь! – добавил он на всякий случай, вдруг Клэй не знает, как хрустят позвонки, когда ломают шею.
– Погоди, значит, Талли… моя Талли? Моя Талли завалила кентавра?!
– Ага, завалила. Кентавра! – сказал Пип. – Поздравляю, Купер, у тебя наемница растет.
На этот раз язык и ум сработали одновременно:
– А вот это уж фиг тебе!
Пип захохотал:
– Ха, а теперь Карл за ней увивается, будто оса за вареньем. Ни на шаг от нее не отходит, как приклеенный. Ну, она вроде и не возражает. Втрескался парень по самое не могу.
«Вот по самое не могу он у меня и заработает…» – подумал Клэй, разжал пальцы на рукаве Пипа и с натянутой улыбкой произнес:
– Ну, бывай, Пип. Еще свидимся.
– Ага, свидимся, – заплетающимся языком пробормотал Пип. – Здорово, что ты домой вернулся.
«Домой я еще не вернулся, – подумал Клэй, шагая к западной заставе. – Пока не вернулся».
На окраине он отошел на обочину, отлить. Уже стемнело. Бессчетные россыпи звезд сияли гораздо ярче, чем помнилось. Клэй задрал голову, разглядывая небо, и, хотя теперь ему было чем гордиться, в который раз устрашился их величия. «Наверное, так оно и лучше. Правильнее», – решил он.
Клэй шел, глубоко и размеренно вдыхая прохладный ночной воздух. В придорожной траве стрекотали сверчки, в кронах деревьев шелестел ветер.
Потом он увидел ее – черную тень в светлом прямоугольнике распахнутой двери. Тропинка, ведущая через двор к крыльцу, тянулась бесконечно. А на крыльце Клэя ждала жена. Она увидела его, лишь когда он подошел совсем близко. Из дома выскочил Гриф, захлебываясь радостным лаем, запрыгал у ног хозяина. Клэй наклонился, потрепал его по мохнатой башке. Джинни встала, скрестила руки на груди и величественно, по-селянски вздернула подбородок.
– Жив, – сказала она.
– Жив.
– А Роза?
– Жива-здорова.
– Хорошо.
– А Талли?
– Все в порядке. Спит. Про кентавра знаешь?
– Знаю, – кивнул он.
Джинни гордо выпрямилась, вздернула подбородок повыше:
– К оружию она не прикоснется. Никогда и ни за что. Понял, Клэй?
– Не прикоснется, – подтвердил он. – Ни к мечу, ни к топору, ни к ножу, ни к луку. Даже колышка в руки не возьмет, обещаю.
Джинни улыбнулась, чего, собственно, Клэй и добивался. Он шагнул к свету.
Она ахнула:
– Что у тебя с лицом?!
Он коснулся недавнего шрама:
– Ну, теперь в нашей семье ты – первая красавица.
Джинни рассмеялась. Клэй едва сдержал слезы.
Она потянулась к нему. Он вступил в круг ее любимых и любящих рук, как паломник в храм, вдыхая родной запах. Непослушная прядь волос защекотала ему лицо, но сейчас он бы ее не смахнул ни за что на свете. Теплое дыхание, легкое, как летний ветерок, коснулось его шеи.
– Ты дома, – прошептала Джинни.
Вот теперь он был дома.

Благодарности

Как правило, начинающий автор пишет (точнее, должен писать), совершенно не надеясь, что его книгу обязательно опубликуют. Тем не менее если его окружают люди, которые в этом абсолютно уверены, то в работе это становится большим подспорьем. Как оказалось, я самым последним осознал, что моя заветная мечта действительно исполнится.
При создании книги мне невероятно помогли терпеливые замечания моих первых читателей, особенно Девон Пипарс, которая читала роман по мере его написания, отрывками по три главы, и настойчиво требовала продолжения, и Юджина Вассилева, который всегда соглашался на мои настойчивые просьбы и перечитывал рукопись бессчетное количество раз, – о лучшем критике и друге можно только мечтать.
Воспользовавшись случаем, хочу поблагодарить и тех, кто ознакомился с моей первой, неудачной попыткой написать роман-фэнтези: Холлис Стил, Дейна Додд и Кайли Грант высоко оценили текст, и, хотя его вряд ли когда-нибудь опубликуют, я все равно им очень признателен.
Особой благодарности заслуживает и Брайан Чейн – друг, коллега-писатель и давний фанат сами знаете кого. Я очень надеюсь, что вскоре на полках книжных магазинов появится и его книга.
Огромное спасибо Ричарду Андерсону за изумительную обложку, Кристине Кофски – за великолепную фотографию, Шеннон Бойд – за то, что читала книгу вслух и комментировала, а я торопливо записывал замечания и смеялся собственным шуткам; и Наташе Маклауд, которая терпеливо выслушивала все мои замыслы по развитию сюжета – как вошедшие в книгу, так и тысячи отбракованных. Благодаря ей я остался относительно нормальным человеком, а не превратился в безумного красноглазого троглодита.
Я бесконечно признателен Себастьяну де Кастелю – однажды в ресторане его официантом оказался горячий поклонник его творчества и начинающий автор. Себастьян любезно ответил на мои вопросы об издательской кухне и даже рекомендовал меня своему литературному агенту, так что с меня причитается не только экземпляр моей книги, но и много чего еще.
Поиски литературного агента – занятие трудоемкое и выматывающее, сродни попыткам вскарабкаться на вершину горы, когда раз за разом срываешься в пропасть. Я безмерно благодарен Хезер Адамс, которая меня поймала, поддержала, ободрила и продолжает указывать мне путь к сияющим вершинам.
Безусловно, огромной благодарности заслуживает и непревзойденная Линдси Холл, мой изумительный редактор в издательстве «Орбит», которая неутомимо продвигала мою книгу. Ее помощь неоценима, ее мудрость неизмерима, а ее неутомимый энтузиазм сродни разве что восторгам моей мамы. Мне очень повезло, что мы с ней встретились на пути к осуществлению нашей общей мечты, и я надеюсь, что мы еще долго не расстанемся.
И наконец, следует отдать должное Тайлеру, моему младшему брату, который выше и гораздо сильнее меня. Тайлер, ты много лет был моим товарищем по играм: то Робином при Бэтмене, то Оруженосцем при Хи-мене, то Луиджи при Марио. А теперь, с твоего позволения, ты стал еще и Клэем Купером при моем Гэбриеле. Ты – хороший человек, Тайлер Имс. И теперь совершенно ясно, кто из нас настоящий герой.

Интервью с Николасом Имсом

Когда вы решили стать писателем?  
– Еще старшеклассником, как раз тогда, когда следовало заниматься совсем другим. Один из преподавателей, застав меня за этим занятием, отправил мои черновики своему другу, Эду Гринвуду, писателю и разработчику игрового мира «Забытые королевства». Эд ознакомился с рукописью и благосклонно заметил, что у меня есть задатки хорошего рассказчика. Похвала меня обнадежила, но писательское дело я отложил до окончания колледжа и вернулся к нему позже.
Кто из авторов оказал влияние на ваше творчество?  
– Во-первых, Гай Гэвриел Кей. Его книги заставили меня всерьез отнестись к своим литературным опытам и попытаться создать такое произведение, которое бы повлияло на читателя так же, как романы Кея – на меня. Из относительно недавних авторов – Скотт Линч и Джо Аберкромби. Их книги стали (во всяком случае, для меня) своего рода откровением и показали, как без ущерба для повествования внести юмор в стремительное развитие захватывающего сюжета.
Как возник замысел «Королей Жути»?  
– Все началось с того, что в меня ударила молния… Шутка. Если честно, не помню, как именно возник замысел, но однажды мне захотелось прочесть книгу о мире, где отряды наемников были бы во всем схожи с рок-группами, а к самим наемникам относились бы как к рок-звездам. Как говорится, надо писать такие книги, которые хотелось бы прочесть самому. Вот я и написал.
Черное Сердце – крутое оружие. Почему главный герой вооружен именно щитом?  
– Каждый из основных героев книги вооружен в соответствии с отведенной ему ролью в воображаемой рок-группе. К примеру, Матрик виртуозно владеет парой кинжалов, то есть барабанными палочками, а Ганелон – топором (так англоязычные рок-музыканты называют гитару). Клэй выступает в роли басиста, имя которого обычно забывают, но без которого не обходится ни одна композиция. Вдобавок я хотел создать персонажа, который не столько действует, сколько наблюдает, а щитоносец для этого подходит как нельзя лучше. В конце концов щит стал неотъемлемой частью моего героя. Клэй Купер привычен к жестокости и насилию, но в глубине души он – защитник, который из-за своего трагического прошлого никогда не остается безучастным, если его родным и близким грозит опасность.
Почему одной из основных тем «Королей Жути» стала погоня за славой?  
– Обратиться к этой теме меня заставила музыка, что, в общем-то, неудивительно. Часто говорят, что современная музыка – бледное подобие прошлой. Заслышав это выражение, старики согласно кивают, а молодежь презрительно фыркает. Я попробовал применить эту ситуацию к своей книге, где молодые наемники завидуют достижениям своих старших товарищей и отчаянно стараются их превзойти.
«Короли Жути» – книга, в которой на одной и той же странице возникают и душераздирающие, и невероятно смешные ситуации. Как вам удалось уравновесить трагическое и комическое в романе?  
Если вкратце, то я воспользовался здравыми советами моего литературного агента и редактора, которые помогли мне найти золотую середину. Вообще-то, я намеревался написать юмористическую книгу, точнее, забавную нелепицу, без какой-либо серьезности (отсюда и гоблины, и средства от эректильной дисфункции, и кроличьи уши главного злодея). Но мои персонажи этого не допустили. Так что во всем виноват Клэй Купер.
В книге целый ряд потрясающих персонажей. Кто из них ваш самый любимый? И чей образ дался труднее всего?  
Во-первых, большое спасибо. Я очень рад, что мои герои вам понравились. Кто из них самый любимый? Трудно сказать. Муг меня всегда веселит, Живокость невероятно крута. Но самый любимый, наверное, все-таки Клэй Купер. Он честен, верен, умен – во всяком случае, умнее, чем сам себя считает, да и вообще просто очень хороший человек. Ради вас он пойдет на смерть, да-да. Ради вас. Даже если едва с вами знаком.
Труднее всего мне было с Листопадом. В принципе, он главный злодей, но в ходе работы над книгой я начал ему сопереживать, даже представлял ситуацию, когда мои герои проиграли, а он победил. Очень непросто придумать такого злодея, которому читатели смогут посочувствовать. Не знаю, удалось ли это мне в полной мере, но мама говорит, что все получилось замечательно.
«Короли Жути» – первая книга серии «Банда». Что ждет читателей в следующих книгах?  
Во второй книге мы ближе познакомимся с миром, вкратце обрисованным в первом томе, и встретимся с молодыми наемниками, которые стремятся во всем превзойти своих достославных предшественников. К несчастью, молодежи предстоит на себе испытать, чем это чревато.
С кем из своих героев вы хотели бы встретиться? Чем бы вы занялись при встрече?  
С Питом, завсегдатаем «Дебоша». Мы бы попивали пиво и говорили о жизни, любви и прочих пустяках.
И последний вопрос: какой сверхсилой вы хотели бы обладать?  
Кроме умения писать без ошибок? Гм… Наверное, способностью останавливать время. Тогда бы я наконец-то прочитал все книги, пересмотрел все фильмы и сыграл во все видеоигры на свете, а еще вдоволь наобщался бы с родными и близкими, не испытывая досадного неудобства, известного как «смерть от старости». Вот было бы здорово!